— Тяжело было?

— Тяжело. Но привык. — Жданко помолчал. — Знаешь, княже, когда я отца хоронил, я думал: за что? За что он погиб? За чужую землю? За чужой город? Он же не князь был. Он простой дружинник. А потом понял: он воевал не за землю. Он воевал за нас. За мать. За меня. За сестру. За то, чтобы мы жили.

Он поднял глаза на Олега.

— А ты, княже? За что ты воюешь?

Олег долго не отвечал. Смотрел в огонь и думал. Пламя плясало, бросая тени на траву, и в этом огне ему виделись другие огни — те, что будут гореть здесь через несколько месяцев. За что я воюю? Я, который знает, что этот город обречён? Я, который уже видит его в дыму и пепле?

За то, чтобы этих погибших было меньше. За то, чтобы матери не хоронили сыновей. За то, чтобы Жданко мог вернуться к своей матери и сестре. За то, чтобы через сто лет кто-то сказал: «Здесь была Рязань. И она не сдалась».

— За то, чтобы было кому помнить, — сказал он наконец. — И за то, чтобы те, кто выживет, могли вернуться.

Жданко посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его плясали отблески огня.

— Я пойду за тобой, княже, — сказал он. — Куда бы ты ни пошёл. Хоть в лес, хоть в огонь.

Они помолчали. Костёр догорал. Где-то вдалеке совала сова — тихо, вкрадчиво.

— Ладно, Жданко, — сказал Олег, вставая. — Завтра тяжёлый день. Отдыхай.

Поздним вечером Олег сидел у себя в горнице. Лучина, зажатая в светце, потрескивала, роняя мелкие искры в подставленное ведро с водой. Тени плясали по бревенчатым стенам, делая их то тёмными, то светлыми. За окном было темно, только звёзды мерцали над валом — холодные, далёкие, как глаза Гостомысла.

Он царапал писалом на бересте. Список пополнился:

Дружина — учить. Строй. Засады. Ложные отступления. Не побеждать — кусать. Бить по обозам.

Верные люди — костяк: Жданко, Стоян, Ивашка, Корней, Родя, Лука, Демьян. Плюс Фрол.

Лес — найти место. Проверить старый скит за Окой и островок на Проне.

Запасы — начать делать тайные склады. Еремей поможет. Солонина, крупы, оружие, инструменты.

Гостомысл — враг. Следит. Донёс. Будет копать дальше. Осторожнее. Не давать повода.

Мирослав — союзник. Надёжен. Старый воевода, видел войну. Доверять.

Разбойники — навестить снова. Расспросить о «Медвежьем углу». Лют и Щур — знают лес, могут пригодиться.

Стены — укрепить восточное прясло. Тихон Ломака работает, но медленно. Нужно больше людей.

Кузница — Доброга куёт хорошо, но медленно. Нужно больше оружия, больше стрел. Может, найти ещё кузнецов в посаде.

Люди — начать тайно говорить с семьями. Те, кто пойдёт в лес, должны знать заранее. Но тихо. Очень тихо. Гостомысл везде с ушами.

Он отложил писало и потёр глаза — веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Лучина догорала, пламя дрожало, роняя последние искры. Он загасил её — сунул тлеющий конец в воду, и в горнице стало темно.

Год. Может, меньше. Я проиграю. Но я сделаю так, что они запомнят эту землю.

Рязань падёт. Но Русь — не Рязань. Русь — это люди. И я спасу людей. А потом — начну войну.

Он лёг на лежанку, закрыл глаза. Лежанка была жёсткой, пахла овчиной и дымом — запах этот уже стал привычным. Завтра — новый день. Новые дела. Новые опасности.

Но он был готов. Они были готовы.

И Рязань ещё жила.

Днями ранее

Утро началось с того, что Олег едва не навернулся с лестницы.

Он уже почти привык к новому телу — молодому, сильному, пружинистому, — но иногда оно всё ещё подводило. Вернее, не подводило, а жило своей жизнью, опережая разум на долю секунды. Вот и сейчас: он шагнул с крыльца, собираясь идти к дружине, а ноги сами свернули влево, к кузнечному ряду. Он даже не понял, зачем, — просто тело уже несло его туда, а разум догонял, удивлённый и сбитый с толку.

Память. Память Олега. Видно, прежний князь часто бывал у кузнецов. Может, мечи заказывал. Может, просто любил смотреть, как работает мастер. А может, и сам баловался — руки-то у него рабочие, вон какие мозоли.

Он на мгновение остановился, раздумывая. С одной стороны, он планировал сегодня снова вывести дружину на луг — продолжить учения, начать отрабатывать засады. С другой — тело явно знало, куда идти, и этому знанию стоило доверять. К тому же кузня в его списке стояла первой после людей. Люди у него уже есть — костяк из шести человек, которые поверили. Ещё Мирослав. Ещё, возможно, те двое в порубе, если он сможет их вытащить. Теперь нужно оружие. Такое, чтобы пробивало монгольский доспех. Такое, чтобы давало преимущество.

А преимущество — это сталь. Хорошая сталь. А хорошая сталь начинается с хорошего горна.

Солнце ещё только поднималось над частоколом, и улицы Рязани были залиты золотистым, нежным светом, который лился сквозь утреннюю дымку, как процеженный мёд. Дымы над крышами ещё не успели затянуть небо — утренний ветер с Оки разгонял их, унося в сторону леса. Пахло рекой, мокрым деревом, золой от вчерашних очагов, и к этому привычному букету примешивался тонкий, почти неуловимый аромат цветущей где-то липы — сладкий, тёплый, обещающий скорое лето.

Петухи орали наперебой — хрипло, самозабвенно, с той особенной настырностью, которая бывает только у птиц, уверенных в своей власти над утром. Где-то мычала корова — протяжно, требовательно, словно выговаривая нерадивой хозяйке. На бревенчатой мостовой уже попадались прохожие: баба с корзиной мокрого белья на плече — от ткани пахло речной водой и щёлоком, — мужик с топором на плече, два мальчишки, бегущие куда-то по своим мальчишечьим делам, поднимая босыми пятками лёгкую пыль. Все они кланялись Олегу — кто в пояс, кто просто кивком, — и он отвечал, стараясь, чтобы жест выглядел привычным.

Привыкаю. Уже почти не дёргаюсь, когда кланяются. Уже почти не удивляюсь, что я — князь. Интересно, сколько пройдёт времени, прежде чем я перестану чувствовать себя самозванцем?

Он свернул в проулок и вышел к кузнечному ряду.

Это было длинное приземистое строение на окраине посада, сложенное из толстых, потемневших от времени брёвен и крытое дёрном — чтобы искры не подожгли крышу. Дёрн уже пророс травой, и над кузней покачивались тонкие стебельки, что выглядело странно и даже трогательно — словно природа пыталась смягчить суровость этого места. Дверей как таковых не было: вход закрывала тяжёлая кожаная завеса, сейчас откинутая в сторону и прихваченная сыромятным ремешком. Изнутри тянуло жаром — сухим, плотным, почти осязаемым, — и пахло окалиной, углём и горячим металлом. Этот запах Алексей помнил ещё по прошлой жизни — по студенческой экскурсии в какой-то музейный кузнечный цех. Только там пахло пылью и застоявшимся воздухом, а здесь — жизнью. Настоящей, грубой, огненной.

Стучал молот — размеренно, с оттяжкой, и в этом ритме было что-то древнее, почти музыкальное. Удар — пауза — удар — пауза. Так стучит кузнец, когда работает один, без подмастерьев: ровно, без суеты, не торопясь.

Олег откинул завесу и вошёл.

Внутри было полутемно, несмотря на утро. Свет проникал только через вход и через маленькое волоковое оконце под потолком, затянутое бычьим пузырём. Пузырь был старым, пожелтевшим, и свет сквозь него казался мутным, медовым, словно процеженным сквозь толщу воды. Главный свет давал горн — открытый очаг в углу, над которым нависал глиняный свод, закопчённый до черноты, блестящий от многолетнего жара. В горне, засыпанные углём, накалялись какие-то заготовки — тускло-красные, потом вишнёвые, потом, когда кузнец подкачивал воздух ручными мехами, почти белые. Угли дышали жаром: то вспыхивали алым, то тускнели, подёргиваясь серым пеплом.

Рядом, на массивной деревянной колоде, стоял человек.

Он был невысок, но кряжист — такой, что, казалось, состоит из одних мышц и сухожилий. Руки — длинные, узловатые, с чёрными от въевшейся сажи пальцами — сжимали молот. Фартук из толстой бычьей кожи, прожжённый в десятке мест, прикрывал грудь. Голова была повязана тряпицей, из-под которой выбивались седые волосы, прилипшие ко лбу. Лицо — закопчённое, в глубоких морщинах, с кустистыми бровями и короткой, но густой бородой, в которой застряли мелкие искры металла — крохотные, тускло поблёскивающие, как россыпь старой окалины. Он поднял глаза на вошедшего — и Олег снова почувствовал эту странную вспышку узнавания. Тело знало этого человека.