— Правда, — ответил Олег, прожевав. — Хотел посмотреть, как он работает, сколько времени на стрелу уходит. Пригодится.

— А на стены говорят, тоже выходил, — подхватил Влас, усмехнувшись в рыжую бороду. — С топором, как простой плотник. Тихон Ломака аж растерялся, говорит: «Князь, куда ж вы, там грязь по колено!» А ты, говорят, рукава закатал и взялся.

— И взялся, — кивнул Олег. — Потому что если я не знаю, как стены держатся, — как я прикажу их чинить? Если я не знаю, как стрела делается, — как я скажу кузнецу, сколько их надо?

Ивашка покачал головой. В глазах его мелькнуло уважение, смешанное с удивлением.

— Странный ты князь, Олег Ингваревич. Не сидится тебе в тереме.

— Не сидится, — согласился Олег, улыбнувшись краем рта. — Потому что если мы все будем сидеть по теремам — враг придёт и выкурит нас оттуда, как барсуков из норы.

Дружинники засмеялись. Даже Стоян улыбнулся краем рта — первый раз за день.

После обеда Олег снова построил людей. Он велел всем взять луки и показал, как стрелять из-за щитов — прицеливаться, держать стойку, не дёргаться при выдохе. Те, кто держал лук впервые, топтались, не зная, куда деть руки, и Олег подходил к каждому, разворачивал плечи, поправлял локти, показывал, как правильно встать.

— Смотри, Ермил, — сказал он, подходя к молодому воину. — Ноги шире плеч. Не сжимай лук, как воробья. Держи его — и отпускай. Стрела не вырвется. Она пойдёт туда, куда ты её направил.

Ермил нахмурился, поправил ноги, поднял лук. Первая стрела ушла в траву, не долетев до цели. Вторая — тоже. Третья зацепила край щита. На четвёртой он попал в центр, и Олег хлопнул его по плечу.

— Видишь? Ты можешь.

Он велел поставить мишени — старые щиты, врытые в землю, — и заставил всех сделать по десять выстрелов. Стоян и Корней, бывалые стрелки, попадали почти без промаха. Ивашка сначала мазал, потом приноровился и вогнал стрелу в край щита. Ермил промахнулся все десять раз, но на одиннадцатый попал — и замер, глядя на дрожащее в дереве оперение, будто увидел чудо.

— Запомни это, — сказал ему Олег. — Запомни, как стоял, как дышал, как натягивал тетиву. Потому что когда враг будет у ворот — ты будешь делать это без раздумий.

Потом он показал, как стрелять в лошадь, а не во всадника.

— Лошадь — их главное оружие. Без лошади монгол — не воин. Если вы бьёте по коню — вы выводите врага из боя быстрее, чем если будете целиться в доспех. Раненый конь несёт седока прочь, ломает строй, топчет своих.

— А это не бесчестно? — спросил кто-то из младших, мальчишка с веснушчатым лицом и светлыми, почти прозрачными ресницами.

— Война — это не турнир, — отрезал Олег. — На войне честно только одно: выжить. И дать выжить своим.

Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, Олег закончил учение. Дружинники, уставшие, но довольные, разошлись. Олег смотрел им вслед, чувствуя, как ноют мышцы — он работал наравне со всеми.

Они научатся. Не все — но те, кто выживет, запомнят.

На полпути к дому его перехватил Мирослав. Старый воевода был мрачен — на его лице, изрезанном глубокими морщинами, застыло выражение тревоги.

— Княже, Гостомысл был у Юрия. Жаловался. Говорит, ты дружину мутишь, учишь по-чужому, сеешь трусость. И про разбойников в порубе спрашивал — почему до сих пор не казнены. И про запасы, что ты велел Еремею делать.

Олег остановился. Где-то за валом мычала корова — протяжно, жалобно, и этот звук резал слух.

— И что Юрий?

— Отмахнулся. Сказал: «Олег готовит людей к обороне. Не мешай». Но Гостомысл не успокоится. У него везде глаза и уши. Он будет копать.

— Пусть копает. Лишь бы не мешал.

— А если будет мешать?

Олег посмотрел на Мирослава. В его глазах — светлых, серых, пронзительных — читалась тревога. Не за себя — за княжество, за людей.

— Тогда будем решать. Но не сейчас.

— Он тебя к себе зовёт, — добавил Мирослав. — Гостомысл. Хочет поговорить. Сейчас. Прислал человека.

Олег помолчал. Ветер шевелил волосы, принося с реки запах мокрой травы и тины. Потом кивнул.

— Хорошо. Схожу.

Усадьба Гостомысла стояла в центре посада — добротный двухъярусный терем с резными наличниками, выкрашенными охрой, и высоким крыльцом. Ворота были открыты, и двое холопов, стоявших у входа, проводили Олега долгими, изучающими взглядами. Мышцы напряглись сами собой, рука сама поправила перевязь — память носителя сработала быстрее разума.

Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым — жжёными заморскими смолами, которые боярин любил зажигать, чтобы гости знали о его достатке. На стенах висели дорогие паволоки — шерстяные, с узорами. На полках стояла серебряная посуда. В углу, под образами, горела лампада. Тепло от неё было слабым, но оно создавало ощущение уюта, которое Олег сразу распознал как ложное.

Гостомысл сидел за дубовым столом, заваленным грамотами — пергаментными, с восковыми печатями, перевязанными тесьмой. При виде Олега он не встал. Лицо его — красное, мясистое, с глубокими складками у рта — выражало тщательно скрываемое недовольство. Глаза — маленькие, блестящие, холодные — оценивали, искали слабости.

— Здрав будь, княже. Садись.

Олег сел. Не стал ни кланяться, ни улыбаться. Стул под ним скрипнул — тяжёлый, дубовый, с высокой спинкой.

— С чем пожаловал, боярин?

— С вопросом. — Гостомысл откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе. Перстни на его пальцах блеснули в свете лампады — дорогие, с тёмными камнями. — Ты учишь дружину по-новому. Я слышал, ты говоришь им, что мы не победим. Это правда?

— Правда.

— И ты считаешь, что это правильно — сеять уныние среди воинов? Говорить им, что сопротивление бесполезно?

— Я считаю, что правильно — готовить их к тому, что их ждёт. Если они выйдут в поле и погибнут в первый же час — это будет неправильно.

Гостомысл прищурился. Его маленькие глазки сузились до щёлочек.

— А ещё ты ходишь к разбойникам в поруб. К тем двоим, что ждут суда. Зачем?

— Они знают лес.

— Лес? — Гостомысл поднял бровь. — Ты готовишь оборону города или побег?

Олег выдержал его взгляд. В горнице было душно — сладковатый запах смол смешивался с запахом воска и старой бумаги, и это давило на грудь.

— Я готовлю выживание, боярин. А выживание — это не всегда оборона. Иногда это — отступление.

— Отступление, — повторил Гостомысл, и в голосе его прозвучало презрение. — Ты, князь, говоришь о бегстве. О том, чтобы бросить город и уйти в лес. А я говорю о том, чтобы стоять и биться, как бились наши отцы.

— Наши отцы не видели такого врага, — сказал Олег.

Гостомысл долго молчал. В тишине было слышно, как за окном кричит петух — далеко, на посаде. Потом боярин медленно кивнул.

— Я запомню твои слова, княже. И, возможно, напомню о них на совете. Когда придёт время.

— Напоминай, — сказал Олег, вставая. — Только не забудь добавить, что пока ты напоминаешь, враг стоит у границ.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. За спиной что-то грохнуло — кажется, Гостомысл швырнул об пол кубок. Олег не обернулся.

Война началась. Не с монголами — с боярином. Но от этого она не менее опасна.

Вечером Олег сидел у костра с Жданко. Огонь потрескивал, выбрасывая в тёмное небо снопы искр. Пахло дымом и нагретой землёй. Где-то далеко, на посаде, лаяла собака. Ещё дальше, на Оке, кричала ночная птица — протяжно, печально.

— Скажи, Жданко, — произнёс Олег, глядя в огонь, — почему ты пошёл в дружину?

Жданко помолчал. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пламя. Свет костра играл на его лице, делая его то старше, то моложе.

— Батя мой дружинником был. Ещё при старом князе. Ходил на половцев, на булгар. Вернулся с раной — вот сюда, — он показал на грудь, под левую ключицу. — Сабельный удар. Промучился зиму и помер. Мне тогда четырнадцать было.

— А мать?

— Жива пока. С тех пор и живём — она, я, да сестра младшая. Мать сказала: «Иди к князю, просись в дружину. Больше некуда». Я и пошёл. Сперва конюхом, потом, как подрос, — в младшую дружину.