— Знаешь, княже, — сказал вдруг Лют, глядя в огонь. — Я ведь раньше думал: все князья одинаковые. Им лишь бы дань собрать да на охоте покрасоваться. А до людей им дела нет. А ты… — он запнулся, подбирая слова. Потом взял палку, снова ворошил угли, словно ища в них ответ. — Ты как будто не князь. Ты как будто один из нас, только в кафтане.

— Я и есть один из вас, — сказал Олег. — Просто мне повезло родиться в тереме.

Щур хмыкнул. Он откинулся назад, опираясь на локти, и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны.

— А ты, княже, мудрёный.

— Нет. Я просто человек, который хочет выжить. И хочет, чтобы вы выжили.

Лют поднял глаза. В свете костра его лицо было спокойным, но в глазах, серых и цепких, горела искра. Живая. Настоящая.

— Тогда ладно, — сказал он. — Мы с тобой.

На следующее утро они двинулись в обратный путь.

Олег оставил Люту и Щуру часть припасов, инструменты и наказ: начинать строить. Первым делом — починить землянку. Вторым — разметить места под новые. Третьим — сделать ловушки на подходах. Лют кивнул — он уже мысленно прикидывал, с чего начать, и его пальцы, узловатые и сильные, шевелились, словно уже держали топор.

В Рязань вернулись к вечеру. Город встречал их запахом дыма, навоза и свежего хлеба — привычным, уютным, почти родным. На улицах уже зажигались огни, и отблески их плясали на бревенчатых стенах, как золотые зайчики.

Олег сразу пошёл к Юрию.

Тот ждал в трапезной. Был задумчив, молчалив. При виде Олега поднял голову, и в его тёмных глазах мелькнул вопрос.

— Ну?

— Место есть. Глухое, заболоченное, без проводника не пробраться. Там уже начали строить. К осени будет готово.

— Кто начал?

— Лют и Щур. Те, из поруба.

Юрий усмехнулся — невесело, но с какой-то скрытой гордостью.

— Ты настырный. Другой бы на твоём месте сто раз отступился, а ты гнёшь своё.

— Я знаю, что делаю, брат.

— Верю. — Юрий помолчал. Он подошёл к окну, посмотрел на темнеющее небо, потом обернулся. — И вот ещё что. Я смотрел на твою дружину. Люди донесли — как они двигаются, как слушают тебя. Слаженно, без ругани, без суеты. Раньше я думал: ну, учит брат людей, пусть его. А теперь вижу — это работает.

Он встал, подошёл к Олегу и положил руку ему на плечо — жест, которого он себе не позволял раньше.

— У меня к тебе просьба. Возьми ещё людей. Не только твою дружину — городское ополчение. Тех, кто постарше и помоложе. Обучи их. Тому же, чему учишь своих.

Олег удивлённо поднял брови. Он не ожидал, что Юрий сам предложит это.

— Ты уверен? Гостомысл будет против.

— Гостомысл пусть подавится. — Юрий убрал руку и усмехнулся — уже не горько, а почти весело. — Я — великий князь. И я хочу, чтобы Рязань была готова. Возьмёшься?

— Возьмусь, — сказал Олег.

Он вышел от брата с чувством, которого у него не было с первого дня. Он по-прежнему знал, что город обречён. Но теперь у него было место, куда можно увести людей. И люди, которые пойдут за ним. И брат, который наконец поверил.

Вечером Олег сидел у себя в горнице. Лучина потрескивала, тени плясали по бревенчатым стенам. За окном уже стемнело, и только звёзды мерцали над частоколом — холодные, далёкие, равнодушные. Но ему было тепло. Не от огня — от того, что он сделал.

Он писал, медленно выводя буквы писалом на бересте, которые предусмотрительно взял с собой, вспомнил о них в последний момент сборов:

Кузня — меха работают. Мечи — три за неделю. Наручи и наконечники — в работе.

Стены — восточное прясло почти готово. Тихон просит ещё людей.

Дружина — учения каждый день. Юрий просит взять ополчение.

Запасы — Еремей пробует вялить мясо. Первый кусок сгнил, второй — в работе.

Лес — место найдено. Медвежий угол. Лют и Щур строят лагерь.

Гостомысл — следит. Узнает про отлучку — будет копать. Но пока молчит.

Гонцы — Добрыня Лукич вызвался сам, поехал во Владимир: сказал, Юрий Игоревич его послушает, а молодого гонца и слушать не станут. Ещё двое — в Москву и Коломну. Ждать вестей.

Он отложил писало и потёр глаза. Провёл ладонью по бересте, перечитывая написанное, потом сжал её в кулаке — жест, который стал уже привычным: я сделал, я не остановлюсь.

Усталость была приятной — как после долгого дня, прожитого не зря. Он подошёл к окну, посмотрел на звёзды, на тёмную полосу леса за Окой. Где-то там, в ночи, Лют и Щур уже копали землю. Где-то там начиналось будущее.

Он вернулся к столу и снова развернул бересту. Перечитал список — медленно, вдумчиво, водя пальцем по строкам. Что-то царапало изнутри. Что-то, чего он не записал.

Кузня — есть. Стены — есть. Дружина — есть. Запасы — есть. Лес — есть. Гостомысл — есть. Гонцы — есть.

А что ещё? Что я упустил?

Мысли завивались вихрем — одна цеплялась за другую, тянула за собой третью, и вот уже в голове крутилось сразу десять дел, пять тревог и три плана, и ни один из них не находил места на бересте. Он думал о том, что надо бы поговорить с Еремеем лично — не через Жданко. О том, что Тихон Ломака просит людей, а людей нет — всех разобрали. О том, что Доброга обещал железо, но когда именно? О том, что зима придёт раньше, чем он думает. О том, что Гостомысл не просто следит — он ищет, за что зацепиться. О том, что Юрий поверил, но бояре — нет. О том, что ополчение — это не дружина, их учить и учить. О том, что Лют и Щур сидят в лесу одни, без смены, и если что случится — никто не придёт на помощь. О том, что…

Он тряхнул головой. Мысли разлетелись, как испуганные птицы, — и снова собрались в стаю, и снова кружили, не давая покоя.

Он посмотрел на бересту. Список был длинным. Но он знал: настоящий список — тот, что в голове. И он никогда не будет дописан. Всегда будет что-то ещё. Что-то, что ты не успел. Что-то, что ты не предусмотрел. Что-то, что придёт с той стороны, откуда не ждёшь.

Он вздохнул, сложил бересту, спрятал её за пазуху — туда, где уже лежала грамота Юрия. Потом задул лучину и лёг на лежанку. Лежанка была жёсткой, пахла овчиной и дымом. За окном мерцали звёзды. Где-то далеко, в лесу, копали землю Лют и Щур. Где-то ещё дальше, за степью, шёл враг. А он лежал и думал, что не пропустил ли чего. И не находил ответа. И засыпал с этой мыслью — как засыпают с занозой в пальце: вроде не смертельно, но ноет.

Усталость была приятной — как после долгого дня, прожитого не зря. Он подошёл к окну, посмотрел на звёзды, на тёмную полосу леса за Окой. Где-то там, в ночи, Лют и Щур уже копали землю. Где-то там начиналось будущее.

Он задул свечу. Горница погрузилась в темноту.

Завтра — новый день. Новые дела. Новые опасности.

Но теперь у него было место, куда можно увести людей. И люди, которые пойдут за ним.

К концу лета 1237 года Олег уже не считал, сколько раз он побывал в «Медвежьем углу».

Первый раз — той самой весной, когда они с Лютом, Щуром, Демьяном, Корнеем и братьями нашли старую землянку и заложили первый тайник под корнями старой сосны. Второй раз — в начале лета, когда расширили тайник и починили крышу. Третий, четвёртый, пятый… Теперь, в конце августа, он шёл сюда снова, и тропа уже не казалась чужой и дикой. Она была своей. Родной. Каждый поворот, каждый ручей, каждая примета на деревьях — всё было знакомо до мелочей.

Три с лишним месяца. Моя служба в разведбате длилась два года, но там всё было иначе: приказы, учения, марш-броски — всё расписано, всё понятно. А здесь — здесь я сам себе командир. И каждый день может стать последним. Может, поэтому время течёт иначе — гуще, плотнее. Каждый день — как месяц. Каждый месяц — как год.

Он шагал по лесной тропе, и тело его двигалось легко, привычно — мышцы помнили каждый корень, каждый овраг, каждый брод. Он уже не спотыкался о корни, не цеплялся за ветки, не шумел там, где нужно было идти тихо. Лес принял его.

Рядом шёл Жданко, за левым плечом, как всегда. За эти месяцы парень изменился: раздался в плечах, стал увереннее, и его вечно удивлённое выражение лица сменилось спокойным, сосредоточенным. Он больше не переминался с ноги на ногу, когда волновался, — теперь он просто молча ждал, и это молчание было красноречивее любых слов. За ним — Корней с луком, братья Родя и Лука с топорами, Фрол с неизменным мечом на поясе. Демьян-бортник шагал впереди, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к лесу. Он мог бы идти без остановки, но сегодня вёл в лагерь новую партию припасов и хотел убедиться, что тропа чиста.