— Говори, — сказал Батый. Голос его был ровным, как поверхность воды перед бурей. — Сколько мы потеряли?

Тугар-нойон выдохнул. Он знал: ложь здесь — смерть. Он видел, что бывает с теми, кто пытается смягчить цифры или приукрасить поражение. Такие вещи не прощаются.

— Около семи кюганов, великий хан. Убитыми и пропавшими без вести. Ещё около трёх тысяч ранены — многие не вернутся в строй. Мы потеряли почти каждого десятого. Это много для одного города.

Батый не шевельнулся. Только глаза его стали темнее. Он молчал долго, и в этой тишине Тугар слышал, как за пологом плачет раненый — негромко, по-детски.

— Семь тысяч, — повторил Батый. — За один город. За двадцать дней. Город, который должен был пасть, как только наши воины появились на горизонте.

Он помолчал.

— Но умерли в основном слабые. Те, кто шёл за добычей, а не за славой. Те, кто хотел лёгкой власти, рабов и серебра. Мне не жаль их.

Он перевёл взгляд на Тугар-нойона.

— Как думаешь, стал бы я замечать такую сошку? У меня таких воинов, как травы в степи.

Тугар-нойон не ответил. Он знал: сейчас лучше молчать.

Батый поднял взгляд к небу — туда, где за пологом шатра угадывался край серого зимнего неба. Он коснулся лба ладонью.

— Мой дед всегда говорил: небо благоволит только храбрым.

Тугар-нойон тоже поднял ладонь ко лбу.

— Небо благоволит храбрым, — тихо повторил он.

Батый опустил взгляд на карту.

— Да, великий хан, — произнёс Тугар-нойон. Он поднял голову. В его глазах не было страха. Была усталость. — Но они знали, что мы придём. Они готовились. Не неделю — месяцами. Ловушки, ямы, колья, «чеснок», камнемёты, самострелы — всё это не могло быть сделано за несколько дней. Это планировалось. Это готовилось. Город знал о нас. Возможно, их кто-то предупредил.

Батый медленно перевёл взгляд с Тугара на карту. Он смотрел на Рязань, на реки, на леса. Потом спросил, не поднимая глаз:

— И что ты предлагаешь?

— Мы идём дальше, великий хан. Но не сейчас. Сейчас мы должны стоять. Ждать подкреплений. Подтянуть свежие тумены — тех, что сейчас усмиряют булгар. У них есть опыт взятия крепостей. Они не боятся дерева.

Батый помолчал. Потом провёл пальцем по карте.

— Я не буду снимать тумены с булгарских земель, — сказал он. — Пусть давят бунт. Мы пойдём дальше без них.

Тугар-нойон поднял взгляд.

— Но, великий хан…

— Они должны были усмирить Булгарию ещё до начала похода, — перебил Батый. Голос его был тихим, но от него веяло таким холодом, что Тугар невольно опустил глаза. — Они не справились. Пусть теперь добивают. А когда мы вернёмся — я спрошу с каждого. И с бунтовщиков, и с воевод, которые не смогли удержать порядок.

Он снова посмотрел на карту.

— Москва. Затем — Владимир. Мы возьмём их. И тогда эти земли узнают, что значит идти против нас.

Тугар-нойон молчал. Он смотрел на карту, на этот бесконечный путь, и думал о том, что впереди — новые города, новые стены, новые люди, которые не будут бежать. И каждый из них будет стоять так же, как эти, у деревянных стен.

Батый поднял руку. Кто-то бесшумно отделился от стенки шатра и вышел наружу. На мгновение в шатёр хлынул свет — холодный, белый, зимний. И в этом свете Тугар увидел в углу кучу голов. Они лежали одна на другой — человек десять, не меньше. Некоторые ещё в шлемах, некоторые — с открытыми лицами, застывшими в последнем ужасе. Среди них он узнал одного — темника, который докладывал о взятии Булгара. Тогда он говорил: «Город пал. Потери незначительные». Видно, слова не совпали с цифрами.

Тугара прошибла дрожь. Не от холода — от осознания. Он только что сказал правду. Только что признался в том, что враг был силён, что потери огромны, что город готовился заранее. И он всё ещё жив. Но одна неверная фраза — и его голова дополнила бы эту кучу.

Когда полог снова упал, в шатре стало темно. Но Тугар уже всё видел.

— Ты сказал правду, — произнёс Батый. Голос его был спокоен — и от этого ещё страшнее. — Я запомню это.

Он помолчал. Потом провёл пальцем по карте, от Рязани к Москве.

— Возможно, их кто-то предупредил, — сказал он. — Купцы. Пленные. Кто-то из наших, кто слишком много говорит. Или кто-то из их князей — тот, кто знал, что мы идём.

Батый медленно повернулся к Тугару.

— Ты видел их подготовку. Как думаешь — это мог сделать один человек? Один князь? Или у них был кто-то, кто знал наши пути, наши сроки, наши силы?

Тугар-нойон задумался. В груди колотилось. Он знал: сейчас он отвечает не только за себя — за всех, кто будет подозреваться в предательстве.

— Не знаю, великий хан. Но я знаю, что эта подготовка была слишком хороша для случайности. Они знали, что мы придём. И они знали, как нас встретить. Может, у них был свой человек, который видел нас в степи. Может, кто-то из купцов или пленных. А может… — он запнулся, — может, кто-то из наших предупредил их. За серебро. Или из страха.

Батый долго молчал. Потом сказал:

— Пошли людей. Пусть ищут. И если найдут предателя — пусть приведут ко мне живым. Я хочу видеть его лицо, когда он поймёт, что его ждёт.

Он снова посмотрел на карту.

— А пока — перегруппировка. Раненых оставим в лагере. Остальные — готовятся к новому походу. Не Рязани — следующего города.

Тугар-нойон вышел из шатра. Снаружи его встретил холодный ветер, запах дыма и крови, и тихий стон раненых. Он сделал несколько шагов, остановился, прислонился к столбу коновязи. В груди колотилось. Сердце билось так, что он слышал его удары в ушах.

Он сказал правду. Он выжил. Но он знал: впереди — новые города. Новые штурмы. Новая кровь. И теперь он будет смотреть на них иначе. Он будет смотреть на врага как на равного. Как на того, кто может победить. И эта мысль была страшнее любой казни.

Он поднял голову и посмотрел на чёрный дым, поднимающийся над Рязанью. Город ещё дымился. Но там, в дыму, уже не было криков. Только тишина. И в этой тишине Тугар-нойон услышал то, чего боялся больше всего: он услышал, как лес за спиной дышит. Там, в лесу, уже ждали. Они ждали, чтобы продолжить войну.

Город умирал не сразу.

Он умирал долго, мучительно, вздрагивая изнутри, как раненый бык. Когда колонна Олега скрылась в лесу, Рязань ещё дышала. Не вся — но отдельными, разрозненными очагами, где люди, не знавшие, что детинец уже пал, продолжали сражаться.

Где-то в боярских домах, за крепкими дубовыми воротами, ещё кипели последние схватки. Те, кто отступил от стен, сбились в отряды и держали оборону вокруг своих хозяев. Они знали, что город пал, но не знали, что делать дальше. И они дрались — отчаянно, безнадёжно, до последнего.

Где-то простой люд сколотился вокруг своего вожака — кто-то из бывших десятских, кто-то из ремесленников, — и отбивал двор. У них не было ни шанса, ни надежды, но они не сдавались. Они стояли, потому что не могли бежать. Потому что позади были их дома. И семьи. И некуда было идти.

А над местами веры — над тремя каменными церквями, что стояли в центре города, — раздавались крики. Те, кто укрылся в храмах, знали: враг не пощадит. Но они не вышли. Они остались там — женщины, дети, старики, те, кто не мог держать оружие. Они молились, пока за стенами храмов умирал город.

Борисоглебский собор — кафедральный, главный храм Рязанского княжества, тот самый, где когда-то хоронили князей, — пал первым. Его двери выбили тараном, и крики защитников заглушались гортанными воплями захватчиков. Они спешили. Как было многие сотни лет до них, так будет и тысячу лет после них — захватить, награбить, вынести всё, что можно унести. Города больше нет. Пора брать своё.

Спасский собор — второй — стоял до полуночи. Его защищали горстка дружинников и несколько десятков простых людей. Они отбивались от лестниц, лили кипяток, сбрасывали брёвна. Но к полуночи и он пал.

А Успенский собор — третий и последний — держался до утра. Его стены были толстыми, ворота — окованными железом. Но монголы подожгли его с трёх сторон, и огонь лизал камень, пробиваясь внутрь через щели в крыше. Крики последнего яростного боя постепенно стихали, заглушаясь бешенными воплями захватчиков.