Город, состоявший уже не из домов, а из сплошных костров, дымил удушливо, разъедая глаза и лёгкие. Дым стелился низко, заволакивая улицы, делая их похожими на дорогу в никуда. В этом дыму метались монголы — они выносили из домов всё, что могли унести: ткани, утварь, зерно, мёд, оружие. Они не искали выживших — они искали добычу.

А из города, из самого сердца этого пекла, вытекали люди.

Они выходили из ворот, из проломов, из подземных ходов — тонкими ручейками, но многочисленными. Те, кто сумел пережить эту ночь. Те, кто не сгорел, не был зарублен, не погиб под обломками. Они шли на запад, на юг, в леса — куда угодно, только подальше от этого пепла. Они шли молча. Многие несли на руках детей. Некоторые тащили раненых. Другие шли с пустыми руками, глядя перед собой невидящими глазами.

Старуха в тёмном платке, прижимавшая к груди узелок с каким-то скарбом. Мужчина с седой бородой и топором в руке — он не собирался бросать оружие, даже бежал с ним. Мальчишка, который тащил за руку младшую сестру — у неё была сломана рука, но она не плакала. Женщина с младенцем на руках, у которой горела одежда на плече, — она не замечала огня.

Они вытекали из города, как кровь из раны. Тонкие ручейки, которые рассеивались в окрестных лесах, таяли в предрассветном тумане. Кому-то было суждено выжить. Кто-то был обречён замерзнуть в снегу, умереть от голода, от ран, от отчаяния. Но они шли. Потому что другого выбора у них не было.

Некоторые из них, уже в лесу, натыкались на следы колонны Олега. Они не знали, куда она идёт, но чувствовали — туда, где есть надежда. И они сворачивали, шли по этим следам, стараясь не отставать.

Но тропа была сложной. Она вилась между болот, уходила в непролазные чащи, переходила через ручьи по скользким брёвнам. Для тех, кто не знал леса, она казалась бесконечной, запутанной, обманчивой. Следы то исчезали на каменистых участках, то раздваивались, то терялись среди завалов.

И многие сворачивали. Не потому, что хотели — потому что не могли идти дальше. Слишком много сил было потеряно, слишком много страха и холода выпили их до дна. Они уходили в глухой лес, подальше от тракта, подальше от монголов, подальше от всего. Они искали убежище там, где его не было. Исчезали в чаще без следа, и больше их никто не видел.

Их становилось всё больше. Они появлялись на рассвете, в полдень, в сумерках — израненные, замёрзшие, с опустошёнными лицами. И каждый раз Лют или кто-то из дозорных выводили их к лагерю.

Но не всех. Те, кто свернул не туда, кто потерял следы среди бурелома, кто ушёл в трясину или просто остановился, обессилев, — те остались в лесу. Весной, когда снег растает, найдут их тела. Или не найдут никогда.

Они шли весь день и всю ночь.

Путь до «Медвежьего угла» был неблизким даже для здорового человека, а для колонны измученных, раненых, перепуганных людей он казался бесконечным. Демьян вёл их тайными тропами — теми самыми, которые они разведали ещё весной, когда всё только начиналось. Он шёл впереди, не останавливаясь, и его серая фигура то появлялась, то исчезала между стволами. Лют замыкал цепочку, то и дело пропадая в темноте — проверял, нет ли погони. Погони не было. Монголам было не до них.

Отряд Олега шёл молча. Раненые стонали сквозь зубы, но никто не просил остановиться. Женщины несли детей — закутанных в плащи, притихших, слишком уставших, чтобы плакать. Мужчины тащили носилки, на которых лежали те, кто не мог идти. Мирослав был без сознания, но дышал. Родя, которого несли на плаще, иногда открывал глаза и что-то шептал брату. Лука неизменно отвечал: «Тихо, брат, крепись. Скоро придём». И Родя снова закрывал глаза.

Тропа петляла между болотами. Несколько раз переходили ручьи по скользким брёвнам — вода была ледяной, и каждый шаг отдавался болью в затёкших ногах. Однажды пришлось обходить завал из поваленных деревьев — Лют сказал, что это старая ловушка, ещё с осени. К счастью, снег был неглубоким, и следы быстро заметало. Когда луна ушла за тучи, Демьян велел зажечь факелы — риск был оправдан: в такой темноте люди могли покалечиться.

На вторую ночь впереди блеснул огонёк. Потом ещё один. И ещё. Цепочка факелов вытянулась навстречу колонне — это Лютовы дозорные, заметив своих, вышли встречать.

— Наши, — сказал Демьян, и в его голосе Олег услышал облегчение. — Пришли.

Их встречали на опушке. Те, кто ушёл в лес раньше, — женщины, дети, старики, которых Демьян вывел из города ещё до последнего штурма. Ульяна стояла впереди, сжимая топор мужа, и её глаза обшаривали колонну — искали Фрола. Олег, увидев её взгляд, отвёл глаза. «Потом», — сказал он себе. — «Не сейчас».

— Живы, — выдохнула Ульяна, увидев знакомые лица. — Живы…

Она бросилась обнимать выживших — Жданко, Корнея, братьев. И всё время оглядывалась, искала мужа. И не находила. Но не спрашивала. Может, боялась услышать ответ.

Лагерь «Медвежий угол» за эти месяцы превратился из одинокой землянки с провалившейся крышей в настоящий лесной городок. Четыре жилых землянки — добротные, срубленные из сосновых брёвен, с крышами, заваленными мхом. Подземные дымоходы, скрывавшие дым. Склады, вырытые в склоне холма, — там уже лежали запасы зерна, вяленого мяса, соли, оружия. Кузня с малым горном и переносными мехами. Система дозорных постов, сейчас почти пустующих, но ждущих новых дозорных, опоясывавшая лагерь на версту вокруг. Волчьи ямы на подступах. Замаскированные тайники.

Всё это Олег обходил на следующее утро, едва рассвело. Лют шёл рядом, докладывая, как комендант крепости — старшему по званию.

— Хоть ты ты и все знаешь, но расскажу еще раз. Так сподобнее. Здесь у нас жилая. Вмещает двенадцать человек. Здесь — склад. Здесь — кузня. Здесь — как ты говорил правильно? Лечебница? Короче вот, князь, странноприемница, начали рыть на прошлой неделе, через три дня закончим. Дым из печей выходит через подземные дымоходы — рассеивается в кронах. Снаружи не видно, даже в мороз. Проверено.

— А вода?

— Ручей в двухстах шагах. Чистый, не замерзает даже в стужу. Рыба есть. Бобры. Кабаны неподалёку, лося видели.

— Дозоры?

— По два человека, сменяются каждые четыре часа. Двое у тракта — следят за монголами. Был у нас ещё один в городе — слушал, что Гостомысл говорил. Теперь он тоже у тракта, смотрит, куда монголы двинулись. К весне будем знать каждый их шаг. Народу прибавилось, теперь дозоры усилим, хотя бы малые отроки пусть на первое время от дозорных ко мне бегают, авось потом и возьмем на серьёзное дело.

Лют повёл Олега дальше, через густой ельник, по едва заметной тропе. Ветки смыкались над головой, и через сотню шагов поляна с землянками исчезла из виду. Они вышли к болоту. Чёрная вода поблёскивала между кочками, и от неё тянуло холодом и прелью. Лют указал на цепочку холмистых островков, поросших сосняком, — они темнели среди трясины, как спины спящих зверей.

— Видишь? — сказал он. — Вот здесь, на этом островке, можно поставить ещё две землянки. А здесь — одну, но просторную, на полтора десятка человек. А на том, дальнем, — склад. Всего я присмотрел пять таких мест. Они скрыты болотами — без проводника никто не пройдёт. Гать только одна, и та под водой. Я уже разметил, где рыть.

Олег оглядел островки. Место было идеальным. Если основной лагерь обнаружат — люди уйдут сюда, и монголы будут плутать по болотам, пока их не перестреляют по одному.

— Это ты хорошо придумал, — сказал он. — Сколько нужно времени, чтобы построить всё?

— Если дашь людей — за пару седмиц управимся. Земля мёрзлая, но это не беда — костры разведём, отогреем, будем рыть посменно. Главное — брёвна уже есть. Мы их ещё с осени заготовили. Да и я мы заготовили под следующие землянки, а это уже полдела.

— Бери людей. Всех, кто на ногах и не занят в дозоре. Это теперь главная стройка.

Лют кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Он строил не просто лагерь. Он строил будущее.

К полудню Олег собрал всех, кто мог стоять на ногах. На поляне перед центральной землянкой собралось около полусотни воинов и около сотни мирных жителей. Олег обвёл их взглядом и начал говорить — негромко, но так, что слышал каждый.