— А сейчас, — сказал он, и голос его прозвучал тяжело, как камень, падающий в воду, — я хочу, чтобы славные защитники вышли на последний бой. На смертельный бой. Вместе. Сообща!

Толпа снова взревела. Люди уже не ждали — они готовы были идти. Юрий видел это. Видел, как страх уходит из их глаз, сменяясь тем холодным, спокойным огнём, который бывает только у тех, кто принял смерть. Он видел, как люди, ещё вчера бывшие крестьянами и ремесленниками, становятся воинами.

Он снова поднял руку. На этот раз гул затих.

— Проститесь со своими близкими, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого — тяжелее. — Враг не пощадит никого. А значит, и вы его не жалуйте. Обнимите крепко отца своего. Упадите в ноги матери. Детей приласкайте, поцелуйте в макушку. С женой своей побудьте. Завтра вы проснётесь все защитниками града Рязанского.

Он замолчал. Над площадью повисла тишина — та особая, святая тишина, которая бывает только перед последним боем. Люди смотрели на него. И в их глазах стоял ответ.

Они были готовы.

Толпа начала расходиться — не панически, не бестолково. Медленно, с достоинством. Старики обнимали внуков. Женщины целовали мужей. Дети смотрели на отцов, и в их глазах был страх — но была и гордость.

Юрий стоял неподвижно. Он смотрел на свой народ. И он знал: завтра он увидит их снова. Но уже не как людей — как воинов.

Олег подошёл к нему. Он не сказал ни слова. Он просто встал рядом, плечом к плечу. Братья стояли на площади, глядя на расходящихся людей, и в их глазах было одно — готовность идти до конца.

На следующий день, когда монголы пошли во второй раз, ветер переменился. Олег ждал этого. Он стоял на башне, глядя, как вражеская конница разворачивается для атаки, и чувствовал, как ветер дует в нужную сторону.

— Горящие стрелы! — крикнул он. — По копнам! Залп!

Десяток лучников одновременно пустили стрелы с горящей паклей. Они вонзились в заранее заготовленные кучи — сено, мох, свежие ветки, пропитанные смолой и льняным маслом. Пламя вспыхнуло мгновенно. Через несколько секунд густой, едкий дым пополз по полю, застилая глаза врагам.

Монголы закашлялись. Кони, испугавшись запаха гари и дыма, шарахнулись в стороны, сбивая строй. Всадники слепли, теряли направление. А в дыму их ждали всё те же ямки, колья и «чеснок».

Когда дым рассеялся, поле снова было усеяно телами.

Монголы подтянули осадные машины. Камнемёты, собранные из сырого дерева, и тараны, обитые медными листами. На третий день осады они пошли на приступ всеми силами — конница, пехота, машины.

И тут впервые заговорили башни.

Камнемёты, установленные на восточном прясле, били по наступающим — булыжник весом в пуд, пущенный со ста пятидесяти шагов, ломал строй лучше, чем десяток лучников. Первый же камень угодил в гущу пехоты, тащившей лестницы, — и разметал людей, как кегли. Второй попал в конный отряд, прикрывавший фланг, — кони шарахнулись, сбрасывая всадников. Третий угодил в осадную машину — и та накренилась, затрещала.

Но и рвы сработали. Колёса первой машины, пытавшейся подойти к стене, ухнули в замаскированную яму — машина рухнула набок. Вторая наткнулась на полосу «чеснока». Третья всё же дошла до стены, и камень ударил в частокол. Брёвна треснули. В пролом хлынули монголы.

На стене завязался бой.

Дружинники Стояна встретили врага стеной щитов. Лучники Корнея били в упор. Самострелы работали без остановки — залп за залпом. Монголы лезли, падали, снова лезли. Они дорвались до рукопашной — и тут встретили Юриевых ветеранов. Старые воины, рубившиеся ещё с половцами, дрались молча и страшно.

К вечеру третий штурм захлебнулся. Погибли несколько ополченцев. Стены были повреждены в двух местах.

Четвёртый штурм, на следующий день, был отбит с ещё большим трудом. Монголы ударили двумя таранами одновременно. Один таран защитники сожгли, вылив на него котёл кипящей смолы. Второй пробил ворота — но за воротами монголов ждала засада. Дружинники Юрия, укрывшиеся за надолбами, встретили их градом стрел и копий.

Каждый новый штурм откатывался назад, оставляя горы тел. Но монголов становилось только больше. Свежие тумены подходили к лагерю каждую ночь.

На пятый день осады монголы прорвали южное прясло.

Стена дрогнула под ударами тарана. Брёвна треснули, посыпалась глина, и в пролом, шириной в три сажени, хлынула монгольская пехота. Они орали, размахивали саблями, топтали друг друга, рвались в город.

В этот момент над площадью разнёсся пронзительный свист — короткий, резкий, похожий на крик раненой птицы. Его услышали все. От ближайших улиц к пролому уже бежали люди. Они не были похожи на воинов — в сермягах, зипунах, босиком, в лаптях, кто-то даже в одном исподнем. Но в руках у них были колья, вилы, косы, лопаты, рогатины. Бежали, не оглядываясь, не спрашивая.

Их было много. Сотни, а может, и тысячи. Они высыпали из переулков, как вода из прорванной плотины. Одни тащили длинные колья и надолбы, другие — тяжёлые щиты из досок, сбитые гвоздями в два ряда. Они били ими о землю с глухим стуком, ставили в ряд, подпирали сзади. За несколько мгновений перед проломом выросла стена из дерева и железа.

— Ставь надолбы! — орал кто-то из первых рядов.

— Щиты держи!

— Бей!

В пролом уже лезли монголы. Один из них, в хорошей кольчуге, первым перешагнул через груду обломков. Его встретили сразу трое — мужик с вилами, мальчишка лет пятнадцати с косой, какой-то старик с колом. Они навалились на него со всех сторон, не давая подняться.

— Держи гада!

— Бей!

Колья вонзались в монгольские тела. Визг, крики, брань. Кто-то молился, кто-то матерился, кто-то просто орал, заглушая свой страх. Они были не обучены, не умели держать строй, не знали фехтования. Они просто тыкали, кололи, били — вслепую, с остервенением, которое рождается только в последней схватке. Страх превращался в ярость.

Со стены, откуда ещё недавно было видно пролом, к нему уже бежали дружинники. Первым из них был Стоян. Он перепрыгнул через груду обломков, сжимая меч в одной руке и щит в другой, и уже готов был врубиться в первые ряды. Но пробежав несколько шагов, он застыл.

— Что… — прохрипел он и остановился, глядя на то, что происходило у пролома.

Там, где всего пару минут назад был открытый проход, теперь кипела сеча. Толпа простых мужиков, стариков, почти мальчишек, ощетинившись копьями и кольями, методично, жёстко, почти равнодушно — колола, резала и сбрасывала монголов обратно в пролом. Каждый раз, когда враг пытался прорваться, его встречали десятки деревянных наконечников.

— А ну не зевай! — из-за спин донеслось.

Там, почти у самого пролома, стоял Мирослав. Старый воевода командовал. Он видел, что бойцы не знают, как держать порядок. Поэтому он развернул их в два ряда. Передний — с кольями. Задний — с копьями, наготове, чтобы подменить. Между ними — уже раненых и мёртвых оттаскивали в сторону, освобождая место.

Мирослав — старый, израненный, с перевязанной рукой — стоял и орал хрипло, почти без голоса, но так, что слышали все:

— ПЕРВЫЙ РЯД — НАЛЕТАЙ! ВТОРОЙ — ПОДДЕРЖИВАЙ! КОПЬЯ — В МОРДУ!

Ополченцы, которые ещё недавно боялись собственной тени, теперь делали это — они налетали, били, отступали, сменяли друг друга. Нестройно, с ошибками, с воплями, с матюгами, с молитвами. И это работало.

В этот момент из другого конца города прибежал вестовой. Он был весь в саже, с окровавленной повязкой на голове.

— Княже! Восточная стена! Пролом! — выпалил он. — Отряды ополченцев уже на месте! Колья ставят, щиты выносят!

— И что там? — спросил Олег, не оборачиваясь.

— Держатся, — вестовой перевёл дыхание. — Там… там люди стоят. Много. Они перекрыли пролом. Больше вестей с той стороны нет. Кто-то говорит, пролом уже завален телами. Держат, княже.

Олег кивнул. Больше вопросов не было.

А на других участках были свои потери. С западного прясла вестей не поступало несколько часов. Когда к нему пробрался дозорный, он доложил всего несколько слов: