Так! сейчас спать. Завтра зарядка, потом опять на раскоп. Завтра опять искать в земле следы тех, кто не успел подготовиться. Тех, кто надеялся на чудо, но чуда не дождался.

Он добрался до палатки, забрался в нее, разделся, лёг на раскладушку. Внутри пахло пылью, не смотря на то что Алексей всегда соблюдал правило, первое — закрыть палатку, второе — коврик в тамбуре всегда должен быть чист. Безукоризненно чист. Спальник пах пылью и дымом костра. Привычный, уютный запах. Он закрыл глаза и стал думать об Олеге Красном — не как об историческом персонаже, а как о живом человеке. Молодой князь? — да вроде молодой, хотят тогда молодым князем могли назвать от четырнадцати до двадцати четырёх лет, а кого-то мудрым назвали только лишь за то что ему тридцать стукнуло, опять же, у всех историков по-разному. Все равно. Возьмем, лет двадцать пять. Красивый — означало «красный», то есть красивый. Ту есть сомнения, что мешало ему сделать такой вывод. Смелый и храбрый, а может и нет, но не безрассудный, это для меньшего возраста подходит, хотя и в полтинник порой что князья что короли в Европе тогда безрассудно могли скакать на врага с голой шашкой, мечом тогда уж. Умный, но не книжник, про его обучения ни слова. Воин, но не палач, но возможно. Кто же он он?

Какой у него был голос? Как он смеялся? Что говорил своим дружинникам перед боем? Любил ли он кого-нибудь — по-настоящему, так, что сердце заходилось? Или для него это был просто династический брак, без страсти и тепла?

Этого никто не знает. И уже никогда не узнает.

С этой мыслью он и заснул — незаметно, как проваливаются в тёмную воду.

Пробуждение не было похоже на предыдущие.

Сначала в нос ударил запах, причем какой запах. Если Алексей привык к запаху кофе, скворчащей ветчины и яиц, или разогреваемых бутербродов в дешевой, дико воняющей пластиком микроволновке, купленной студентами по акции, за скромные 799 рублей в супермаркете, и тайком запитанной от дизельного генератора, за что вечно получали получасовые лекции от начальника экспедиции о правилах нормирования и расхода ГСМ. Запах был другой, он был резкий, густой, бьющий в ноздри. Ничем подобным до этого в экспедиции у них так не воняло, может микроволновка коротнула у студентов, подумал он. Но нет, пахло кислятиной, потом, дымом, мокрой овчиной, и чем-то животным, сразу и не разберешь, спросонья особенно, не то собака, не то лошадь, только такие, лежалые, давно немытые. И под всем этим — сладковатый душок преющего дерева. Так может пахнуть ну только в старых деревенских банях, которые топятся по-чёрному и никогда не проветриваются. Еще так пахнет в Богом забытых деревнях, в полузаброшенных избах, мазанках, обветшалых домишек, стоящих уже больше полувека, где годами никто не открывал окон и где бабка доживает свое век, смотря подслеповатыми глазами на пришельцев из цивилизации, больших городов.

Алексей сморщился, не открывая глаз. Голова тяжело и глухо гудела, как после многодневного запоя, хотя он не пил ничего крепче чая уже лет десять, здоровье не позволяло, да и следующий день не надо было списывать со счетов. Тело ломило. Спина ныла так, будто он спал не на раскладушке, а прямо на голой земле, на корнях и камнях. Или на деревянных плахах. Жёстко. Очень жёстко. Алексей пошарил рукой и пальцы наткнулись на нечто непривычное, ткань, ощущение было что это старый осыпающийся, пролежавший на пыльном складе тридцать лет брезент. Он провел по поверхности ткани ладонью, чуть смял пальцами край, показалось что даже немного осыпается, хотя сама поверхность была более колючей и похожей на шерсть. Это точно не мой спальник, у меня подкладка из мягкого полиэстера, а тут непонятно что, может студенты перепутали мою палатку со складской и закинули мне старую рогожу. Он снова пошарил рукой, провел под спину, надо же — солома, а должна быть флисовая подкладка. Вместо нее сейчас дерево, точнее, настил из досок. Причем плохо оструганных досок, с занозами, если быть совсем занудным. Так, стоп. Другой рукой он все пробовал ткань на ощупь. А под тканью у нас что? Похоже на… овчину. А овчина была причем жесткая, свалявшаяся, и кажется, это от нее так дымом несет. Ну и то что за чертовщина, Туров? Он открыл глаза. Над головой были видны деревянные плахи, темные, с глубокими вмятинами и с черными подпалинами сажи. Сквозь щели пробивался свет тусклый, серый, непохожий на утреннее солнце. Скорее похоже на свет пасмурного дня, процеженный сквозь мутную пленку и фотоэффект в режиме сепии. Он скосил глаза в сторону и увидел окно, оно было маленьким, кривым, как у ребенка из задания "а нарисуйте домик". Окно было затянуто не стеклом, а чем-то полупрозрачным, желтоватым, вроде промасленной ткани или тонко выделанной кожи. Света такое окно не давало, читать книгу он бы точно вне осмелился, но оно хотя бы давало шанс рассмотреть предметы и обстановку. Хоть свет опять же был иной, силишкой мутный, желтый, сюрреалистичный, и сильно сбивал с толку.

Он моргнул. Потом ещё раз.

Плахи исчезать отказывались. Окно от моргания тоже не становилось привычным стеклянным. Запах, кстати, тоже не особо не уходил.

Он медленно, очень медленно повернул голову, точнее попытался. Шея затекла и слушалась плохо, мышцы были словно чужие — тяжёлые, неповоротливые, как будто он провёл в постели не ночь, а месяц. Казалось что каждый шейный позвонок отзывался тупой болью, когда он двигал головой. Взгляд упёрся в стену. Бревенчатую. Самую настоящую бревенчатую стену, не новодел, не облицовка, как стало модно в последнее время на всех турбазах и домах отдыха. Бревна были не совсем ровными, грубо отесанными, и между ним был заткнут мох, уже посеревший от времени, слежавшийся, и местами почерневший от сырости. В пазах темнела засохшая глина, кое-где выкрошившаяся, и в пустоты набился мелкий мусор. По одному из брёвен, прямо на уровне глаз, ползло что-то мелкое, тёмное — может, муравей, может, жучок-древоточец. Алексей проводил его взглядом, не в силах оторваться, и вдруг поймал себя на мысли, что этот жучок — самое понятное из всего, что он видит.

Где я?

Вопрос был простым — и пугающим. Потому что ответа на него не было. Вообще.

Он попытался сесть — и замер.

Тело было чужим.

Он почувствовал это сразу, всем существом — как чувствуют, что надел не свою одежду. Только эту одежду нельзя было снять. Плечи казались шире — намного шире, чем он привык. Нет не казались, они точно были шире, Алексей почувствовал это просто попытавшись пошевелить ими. Грудная клетка тоже была тяжелее, массивнее, с глубоким, мощным дыханием, которое он ощущал как чужой ритм. Руки, лежащие поверх грубой ткани, были не его руками. Он уставился на них и долго не мог отвести взгляд.

Молодые руки. Сильные. С длинными, цепкими пальцами и широкими ладонями. Кожа на ладонях была грубой, в мозолях — такие мозоли бывают у тех, кто много работает топором или держит поводья. Ладони были широкими, с въевшейся под ногти тёмной каймой — будто он рыл землю голыми руками. На костяшках — старые, выцветшие шрамы, белели полосками на коже. На запястье, там, где бился пульс, белел тонкий кривой рубец — старый, побелевший от времени, но бугрящийся, оттого и заметный. Кожа была смуглой, обветренной, с мелкими веснушками на тыльной стороне, которых у Алексея никогда не было.

У Алексея были другие руки — старческие, с набухшими венами и пигментными пятнами, с артритной шишкой на правом указательном, с родинкой на левом предплечье. Он помнил каждую морщину на своих руках. Ничего этого не было.

Он смотрел на свои руки, чувствовал их, понимал что мозг отдает им команды и они шевелится, пальцы сжались в кулак, растопырил, снова сжал, они слушались, но сознание отказывалось их воспринимать как свои. Алексей почувствовал как внутри поднимается холод. Не тот, что от утреннего сквозняка, а другой, глубинный, липкий, парализующий, пробирающий до пяток. Такой холод он чувствовал однажды, в армии, когда во время учений сорвался с верёвки и летел в темноту, не зная, есть ли внизу вода или камни.