— Я тут вырос, — коротко ответил Лют. Он опустился на корточки, провёл ладонью по мокрой траве, потом поднёс пальцы к носу — словно проверяя, та же ли здесь земля, что и годы назад. — Мы со Щуром ещё мальчишками тут всё облазили. Каждое дерево, каждый ручей, каждое болото. Знали, где прятаться, когда за нами тиуны гонялись.

— За что гонялись?

— За то, что чужое брали. — Лют впервые за весь день усмехнулся — коротко, скупо, но в этой усмешке не было злобы, только горькая память. — Мы тогда голодные были. После мора.

— После мора?

— После того, что при Глебе Ростиславиче был. Ты не помнишь — ты тогда ещё малой был. А мы помним. — Лют поднялся, отряхнул колени. — У меня вся семья полегла: отец, мать, две сестры. Остался я один. Щура подобрал на дороге — он тоже один был. С тех пор вместе.

Олег ничего не ответил. Он просто шёл и думал о том, что этот человек, которого бояре требуют казнить, — не разбойник. Он выживший. Выживший в мире, который не щадит никого. Выживший в мире, где князья сидят в теремах, а простые люди умирают от голода и болезней.

«Медвежий угол» открылся им к вечеру.

Это была небольшая поляна, окружённая вековыми соснами. С одной стороны к ней подступало болото, с другой — густой ельник, через который без топора не продраться. Посреди поляны темнела старая землянка — крыша провалилась, стены осели, но остов был крепким. Рядом журчал ручей — чистый, холодный, с песчаным дном, и вода в нём была такой прозрачной, что на дне были видны каждый камешек и каждая ракушка.

У опушки они спешились, оставив коней под присмотром Роди и Луки, и пошли дальше пешком. Кони стояли у ручья, опустив морды в воду и тихо пофыркивая.

Лют остановился на краю поляны. Он медленно обвёл её рукой — не указывая, а словно благословляя, — и сказал:

— Вот. Медвежий угол. Мы тут зимовали два года назад. Землянку тогда ещё починили — видно, опять осела. Но стены крепкие, я проверял.

Олег медленно обошёл поляну. Оценил ручей — вода чистая, пить можно без кипячения. Оценил лес вокруг — густой, непролазный, даже ветер не пробивался сквозь кроны. Оценил болото — естественная защита с востока. Оценил подходы — только одна тропа, и та через брод, который без проводника не найти.

— Идеально, — сказал он. — Лучше не придумаешь.

— Я же говорил, — усмехнулся Щур, потирая руки. — Тут можно целый город спрятать. Хоть терем в три поверха ставь — никто не найдёт.

— Терем не надо, — сказал Олег. — Пока — землянки. Дальше видно будет.

— Землянки — это мы можем, — кивнул Лют. — Места тут много. Если ставить с умом — четыре-пять землянок влезут. И ещё под склады.

Олег присел на корточки у старой сосны, провёл ладонью по корням. Земля под ними была сухой, песчаной — хорошее место для тайника. Он постучал костяшками пальцев по земле — глухо, ровно, без пустот. Никаких нор, никаких провалов. Идеально.

— Здесь, — сказал он, указывая на место под корнями. — Первый тайник заложим под корнями. А дальше — разметим под землянки.

Они работали до темноты. Вырыли яму под тайник, обложили её камнями, укрыли ветками и мхом. Потом Лют и Щур показали, где лучше ставить землянки, — с таким расчётом, чтобы дым из печей уходил через подземные дымники и рассеивался в кронах.

— Дым отводить под землёй — хитрость старая, — объяснил Лют, присаживаясь у ручья и окуная руки в воду. — Я её у старых монахов подсмотрел, когда мы в заброшенном скиту зимовали. Там такие печи — всю зиму топили, и ни дымка над лесом. Монголы не увидят.

— Добро, — сказал Олег. — Значит, так и сделаем.

Вечером они сидели у костра.

Пламя было маленьким — Лют настоял, чтобы костёр развели в яме, прикрытой навесом из еловых веток. «Свет видно издалека. А нам не надо, чтоб нас видели». Жданко варил похлёбку из сушёного мяса и грибов, и запах её наполнял поляну уютом, смешиваясь с запахом хвои, дыма и нагретой за день земли.

Олег смотрел на огонь и вдруг спросил:

— Слушай, Лют. Место глухое. Болота, овраги, ельник — сюда и без костра не подберёшься. Зачем яму копать, зачем ветки? И так не найдут.

Лют не сразу ответил. Он ворошил угли палкой, и в свете пламени лицо его казалось вырезанным из тёмного дерева. Потом поднял глаза.

— Затем, княже, чтоб не забывали.

— Что не забывали?

— Что мы в лесу не одни. — Лют отложил палку и обвёл рукой вокруг — на темнеющие стволы, на чёрную стену ельника, на небо, которого почти не было видно сквозь кроны. — Сегодня тут тихо. Завтра — тихо. Через седмицу — тихо. А потом привыкнешь. Начнёшь костёр жечь в полную силу, спать без ножа под рукой, разговаривать в голос. И однажды придёшь — а на поляне чужие следы. Или ещё хуже — чужие стрелы в спину.

Он помолчал, глядя в огонь.

— Я так однажды зимовал. В другой землянке. Тоже думал — глушь, никто не найдёт. Три седмицы тихо было. На четвёртую — тиуны пришли. Ночью. Я успел уйти, а Щур — нет. Его взяли. Я его потом вытащил, но… — Лют не договорил. Только сжал пальцы на палке так, что костяшки побелели. — С тех пор я костры жгу только в яме. И другим велю. Не потому, что нас видно. А потому, что так не расслабляешься. Каждое утро вспоминаешь: мы не дома. Мы в лесу. И лес — не друг.

Он поднял глаза на Олега. В них не было ни страха, ни злобы — только спокойная, выстраданная уверенность.

— Понял, княже?

— Понял, — сказал Олег.

Он смотрел на Люта и думал: этот человек не просто знает лес. Он знает цену беспечности. И он не позволит своим людям её заплатить.

Позже Олег сидел на бревне и смотрел на огонь. Лют и Щур сидели напротив. Лют держал в руках длинную палку и время от времени ворошил угли — пламя то вспыхивало ярче, то затихало, и в его свете лица казались выкованными из меди. Корней и Демьян расположились чуть поодаль, братья — ещё дальше. Кони стояли у ручья, опустив морды в воду и тихо пофыркивая.

— Значит, так, — сказал Олег, глядя на Люта поверх пламени. — Ты остаёшься здесь. Ты и Щур. Будете строить лагерь. Землянки, склады, дымники, ловушки на подходах. Всё, о чём мы говорили.

Лют поднял бровь. Он не перестал ворошить угли, но взгляд его стал пристальнее, тяжелее.

— Ты нам доверяешь? После всего?

— Я же сказал — я вам верю.

— Верить и доверить лагерь — разные вещи. — Лют воткнул палку в землю и посмотрел на Олега в упор. — Мы всю жизнь были сами по себе. Никому не служили. Никому не подчинялись. А ты хочешь, чтобы мы работали на тебя.

— Не на меня, — покачал головой Олег. — Со мной.

Лют переглянулся со Щуром. Тот пожал плечами. В его взгляде не было сомнения — только ожидание. Он ждал, что скажет старший.

— А что? — сказал Щур, обращаясь больше к Люту, чем к Олегу. — Ты сам посмотри: князь за нас головой ручается. В лес с нами идёт, как равный. У костра сидит, а не в тереме. Когда такое было, чтобы князь с разбойниками у одного огня хлеб ломал? Я такого не помню.

— Я тоже, — сказал Лют. Он выдернул палку из земли и бросил её в костёр. Пламя вспыхнуло ярче, выбросив вверх сноп искр.

— Вот и я о том. — Щур повернулся к Олегу. — Ты, княже, странный. Не такой, как все. Мы таких, как ты, не встречали. И поэтому… — он снова пожал плечами, — наверное, да. Будем работать.

Лют помолчал ещё. Он смотрел на огонь, и в отсветах пламени его лицо казалось вырезанным из старого, тёмного дерева. Потом он протянул руку через костёр — ладонью вверх, как утром в порубе.

— Добро. Но с уговором. Мы тебе не слуги. Мы тебе не холопы. Мы — союзники. Если ты нас уважаешь — мы за тебя в огонь. Если нет — уйдём. Даже если ты нас казнишь.

— По рукам, — сказал Олег.

И они пожали друг другу руки — князь и разбойник, при свете лесного костра, под звёздами, которых никто не видел, кроме них. Рука Люта была твёрдой и горячей от огня.

Олег смотрел на Люта и Щура и чувствовал странное, почти забытое ощущение. Он уже испытывал это однажды — когда разговаривал с Мирославом. Тогда он тоже понял: этот человек — свой. Не слуга. Не подчинённый. Свой.