— Лют, — сказал Олег, не оборачиваясь, — я хочу, чтобы ты знал. То, что вы сделали здесь за одно лето — это больше, чем я мог надеяться. Я не ошибся в тебе. И в Щуре.

Лют ничего не ответил. Он просто стоял рядом, глядя на огород, на капустные листья, на солнце. Но Олег чувствовал — он слышал. И это было важнее любых слов.

Вечером они сидели у скрытого костра.

Пламя было маленьким, укрытым от чужих глаз навесом из еловых веток, но тепла хватало. Жданко варил похлёбку из сушёного мяса и грибов, и запах её, густой и сытный, наполнял поляну уютом. Корней помешивал варево деревянной ложкой, пробовал на вкус, добавлял соль. Братья сидели рядом, молчаливые, как всегда. Фрол дремал, прислонившись к бревну. Демьян что-то вырезал ножом из куска дерева — не то ложку, не то свисток. Лют и Щур сидели напротив Олега, и в свете костра их лица казались вырезанными из тёмного дерева.

Олег смотрел на огонь и вдруг спросил:

— Слушай, Лют. Вы тут всё лето. Что видели? Что слышали? Не только про монголов — про всех. Кто по тракту ходит, кто в лесу появляется.

Лют не сразу ответил. Он ворошил угли палкой, и в свете пламени лицо его казалось вырезанным из тёмного дерева. Потом поднял глаза.

— Разное было, княже. — Он отложил палку. — В начале лета купцы шли. Двое. С товаром — соль, железо, ткани. Мы их не тронули. Пусть идут. Потом — беглые. С Прони. Четверо. Мы их взяли к себе — те самые, что сейчас у тракта сидят. Ещё был отряд. Небольшой, конный. Пятеро. Шли с юга, к Рязани. Мы их не видели, только слышали — по звуку копыт. Но они ночевали в лесу, верстах в десяти отсюда. Костёр жгли. Мы потом нашли место — следы, конский помёт, обрывки ремней. Не наши. Не половцы. Что-то другое.

— Монголы? — спросил Олег.

— Может, они. Может, нет. — Лют пожал плечами. — Я их не видел. Но одно скажу: они не боялись. Шли шумно, костёр жгли в полную силу, не прятались. Значит, чувствовали себя хозяевами. А кто в нашей земле чувствует себя хозяином? Только тот, кто пришёл сюда как враг.

Он помолчал, глядя в огонь.

— А потом был случай. — Лют поднял глаза на Олега. — В конце июля. Мы с Щуром сидели у тракта — следили. Ночь. Вдруг — конский топот. Один всадник. Ехал быстро, не оглядывался. Мы его не тронули — зачем? Он проехал мимо, и всё. А на утро нашли на дороге обрывок грамоты. Клочок бересты, смятый, с восковой печатью. Печать не наша — не рязанская. Я её никому не показывал. Вот.

Он сунул руку за пазуху и вытащил маленький кусочек бересты, потёртый, с обломком тёмной печати по краю. Олег взял его, повертел в пальцах. Печать была смазана, но на ней угадывался какой-то знак — не русский, не половецкий. Что-то чужое.

— Это я оставил на память, — сказал Лют. — Думал, тебе пригодится.

— Пригодится, — сказал Олег, пряча бересту. — Спасибо.

Он смотрел на Люта и думал: этот человек не просто знает лес. Он знает, что важно. И он не забывает ничего.

Сорок тысяч. Пятьдесят. Может, семьдесят. А у меня — три десятка дружинников, две дюжины ополченцев, стены, которые не достроены, и тайники, которые не до конца пополнены.

Он смотрел на эти цифры и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не от страха — от незнания. Сколько у Юрия дружинников? Сколько может выставить город? Сколько бояр приведут своих людей, а сколько отсидятся в теремах? Он не знал. Не помнил. Память тела Олега — та, что жила в мышцах, в пальцах, в дыхании, — хранила мелочи: как затянуть ремень, как поправить ножны, как поклониться владыке. Но она молчала, когда дело касалось цифр. Она не говорила, сколько у брата воинов, сколько в городской казне серебра, сколько бояр в Рязани и кто из них верен, а кто ждёт удобного случая.

А Алексей — историк — знал другое. Он помнил по книгам, по летописям, по редким очеркам, что Рязань была не бедным городом. Что у великого князя была дружина — не сотня, а несколько сотен воинов. Что бояре выставляли своих людей — кто десять, кто двадцать, кто тридцать. Что городское ополчение могло собрать тысячи — плотников, кузнецов, смердов, которые брали в руки рогатины и топоры. Что в летописях упоминались имена бояр, которые шли с Юрием, — но эти имена ничего не говорили Алексею. Строчки. Буквы. Пыль архивов.

Он знал, что в реальной истории Рязань пала за пять дней. Что монголы шли на неё всей силой — не одним туменом, а несколькими. Что город защищался отчаянно, но не выстоял. Что Олег попал в плен, Юрий погиб, а бояре… что стало с боярами, он не помнил. Летописи не любили писать о тех, кто выжил. Они писали о тех, кто погиб.

Он смотрел на бересту и чувствовал, как незнание грызёт изнутри. Он не знал, сколько людей у него на самом деле. Не знал, кто из бояр пойдёт за ним, а кто предаст. Не знал, сколько продержатся стены. Не знал, сколько у него времени.

А память тела — та, что должна была подсказать, — молчала. Она знала, как держать меч. Но не знала, сколько мечей в Рязани.

Он тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли. Не время. Не сейчас. Сейчас — костёр, похлёбка, люди. Люди, которые на него смотрят. Люди, которые ждут, что он скажет.

— Знаешь, княже, — сказал Корней, помешивая похлёбку, — я ведь раньше думал: война — это когда в поле сходишься и рубишься. Как в былинах поют: «Съезжались богатыри, ломали копья…» А теперь вижу: война — это другое. Это когда ты год готовишься, прячешь еду в лесу, учишь людей стрелять из лука, а потом — один бой. Или даже не бой, а отход. И ты уже не воин, а охотник. И враг твой — не враг, а зверь, которого надо перехитрить.

— Война — это всё сразу, — ответил Олег. — И бой в поле, и засада в лесу, и ожидание у костра. И подготовка, которая длится годами, а решается в один миг. Главное — знать, за что ты воюешь.

— А ты знаешь? — спросил Лют.

— Знаю. За тех, кто здесь. За тех, кто выживет. За тех, кто вернётся.

Лют кивнул.

— Тогда ладно. Мы с тобой.

Щур, который обычно не упускал случая вставить едкое словцо, на этот раз промолчал. Он просто кивнул — коротко, скупо, по-мужски.

Корней попробовал похлёбку и объявил:

— Готово. Давайте есть.

Они ели молча, из глиняных мисок. Похлёбка была горячей, сытной, с лесным привкусом грибов и трав. Олег смотрел на своих людей — на этих разных, непохожих друг на друга людей, которых объединяло одно: они ему верили. И думал о том, что скоро всё изменится. Скоро они перестанут быть охотниками и строителями. Они станут воинами. Защитниками. Теми, кто будет стоять насмерть — не за князя, не за город, а за своих. И многие из них не вернутся. Но пока они сидели у костра, ели похлёбку и молчали, и это молчание было дороже любых слов.

Он отставил миску и поднялся.

— Я проверю дозор. Вы отдыхайте.

Дозорным сегодня был Родя.

Он стоял на краю поляны, у старой сосны, и смотрел в темноту. Олег подошёл бесшумно — сказалась старая армейская привычка, — но Родя всё равно услышал его шаги. Обернулся.

— Княже.

— Тихо?

— Тихо. Только филин кричал где-то далеко. И кабан прошёл — я слышал, как он ветки ломал у ручья. Большой, судя по треску. Может, тот самый, что весной берлогу рыл.

— Это хорошо. Значит, людей нет.

Родя кивнул. Олег встал рядом и тоже стал смотреть в темноту. Ночной лес жил своей жизнью: стрекотали цикады, шуршала в траве какая-то мелкая живность, где-то далеко ухал филин — тот самый, о котором говорил Родя.

— Родя, — сказал Олег, не оборачиваясь, — ты боишься?

Родя помолчал. Он вообще был человеком немногословным, даже более немногословным, чем его брат Лука. Но сейчас, кажется, решил ответить честно. Он переложил топор из одной руки в другую, посмотрел на звёзды.

— Боюсь, княже. Но не за себя. За Луку. Мы с ним с детства вместе. С одного котла ели, из одной кружки пили. Если с ним что случится… — Он не договорил.

— Я понимаю. — Олег помолчал, вглядываясь в темноту. — Я тоже боюсь. Не за себя — за всех вас. За тех, кто поверил мне. За тех, кто пойдёт за мной. И я сделаю всё, чтобы вы выжили.