Писарь уже выводил буквы на бересте, и Жданко не мог отвести взгляд от того, как появляется его имя. «Жданко, сын Горислава. Оруженосец при князе Олеге Ингваревиче. Подпись и печать Юрия Игоревича».

— Ты чего хотел? — усмехнулся Олег, глядя на него. — Ты за мной по пятам ходишь уже не первый день. Всё знаешь, всё подсказываешь. Справишься?

— Справлюсь, княже, — выдохнул Жданко, и его голос, обычно тихий и ровный, вдруг стал глубже, твёрже. Он не улыбнулся — он просто стоял и смотрел, но в этом взгляде было больше, чем в любой улыбке.

Олег хлопнул его по плечу и пошёл дальше.

А Жданко остался стоять на крыльце, глядя на берестяную грамоту, которую писарь уже сворачивал, чтобы отдать на хранение. Он не мог отвести взгляд от того, как буквы складывались в его имя. Он не знал, что он чувствует. Но он знал, что это — важнее любого меча.

Он спустился с крыльца и зашагал к Тихону. Утро все ещё было серым, дождливым — мелкая морось висела в воздухе, оседала на волосах, на ресницах, на ворсе кафтана, заставляла всё пахнуть острее и чище. Пахло мокрым деревом, влажной землёй и свежестью — той особенной, какая бывает только в мае, когда природа ещё не устала от жары. Олег поднял воротник, но холода не чувствовал — внутри горел ровный, спокойный огонь.

У восточной стены уже собрались люди. Тихон расхаживал перед строем, раздавая указания. При виде Олега он оборвал себя на полуслове и шагнул навстречу.

— Княже! Я уж думал, не придёшь.

— Я обещал — я пришёл. — Олег вынул из-за пазухи грамоту, развернул. — Вот. Юрий Игоревич дал право нанимать мастеров напрямую. Без боярского слова. Можешь работать.

Тихон взял грамоту, поднёс к глазам. Он читал медленно, шевеля губами, водя пальцем по строкам, — видно, грамота давалась ему нелегко. Олег стоял, сложив руки на груди, и ждал. Вокруг, за его спиной, уже собрались мужики — кто-то переминался, кто-то перешёптывался. Наконец Тихон выдохнул — словно держал воздух всё время чтения — и поднял глаза на Олега. В них мелькнуло что-то похожее на торжество.

— Стало быть, Гостомысл — в сторону?

— В сторону, — подтвердил Олег. — По крайней мере, пока.

Тихон свернул грамоту, бережно убрал за пазуху и похлопал по ней ладонью — жест, означающий «теперь моё». Потом повернулся к мужикам и крикнул:

— Добро. Тогда начнём!

И работа закипела.

Дождь не помешал — наоборот, прибил пыль, и воздух стал чистым, промытым. Мужики работали споро, с огоньком, словно грамота, которую Олег предъявил Тихону, освободила не только мастера, но и их самих. Они меняли подгнившие брёвна, подтёсывали пазы, забивали мох в щели. Топоры стучали в унисон — размеренно, тяжело, как одно большое сердце. Пахло свежей щепой, смолой, мужским потом и мокрой землёй — запахи смешивались, создавая тот особенный дух работы, который Олег помнил ещё по армейским стройкам.

К обеду восточное прясло преобразилось. Три новых венца легли на место — ровно, плотно, без щелей. Ещё два дня — и можно будет переходить к надвратной башне.

Олег работал вместе со всеми. Тело уже не болело так, как вчера, — мышцы привыкали, наливались силой. Он чувствовал, как топор ложится в ладонь, как дерево поддаётся удару, как летят щепки — светлые, пахучие, — и в этом чувстве было что-то древнее, почти ритуальное. Так работали его предки. Так работали все князья до него — не в теремах, а в поле и на стенах.

В полдень объявили перерыв. Мужики расселись на брёвнах, достали припасы: хлеб, варёное мясо, лук, квас в глиняных кувшинах. Пахло едой, дымом от костра, который развели тут же, у стены, чтобы согреть воду для взвара. Олег сел вместе со всеми, взял свою краюху хлеба и кусок солонины — жёсткой, волокнистой, но невероятно вкусной.

К нему подсел Корней. Он жевал хлеб медленно, задумчиво, глядя куда-то в сторону реки, и Олег заметил, как его пальцы — сильные, привыкшие к луку — сжимали краюху хлеба, словно он искал опору.

— Княже, — сказал он негромко, — дозволь спросить.

— Спрашивай.

— Ты вот вчера говорил — стены не спасут. А сегодня работаешь на стенах. Зачем?

Олег откусил хлеба, прожевал. Хлеб был грубым, с отрубями, но вкусным — таким, какой пекут в русских печах, на закваске, с хрустящей коркой и мягкой, ноздреватой серединой.

— Я не верю в стены, — сказал он. — Но я верю в людей. Если я не приду на стены — люди не пойдут за мной в лес. А если не пойдут в лес — они погибнут здесь. Понимаешь?

Корней помолчал, дожёвывая. Его глаза, обычно спокойные, на мгновение стали глубокими, словно он вспоминал что-то очень личное.

— Понимаю, — сказал он. — Ты как тот плотник, что строит мост, а сам знает: мост сгорит. Но люди-то по мосту перейдут.

— Примерно так, — кивнул Олег. — Только я надеюсь, что мост не сгорит. Или сгорит, но не сразу.

Корней вдруг усмехнулся — скупо, краем рта, но искренне. Он отломил ещё кусок хлеба и сказал, глядя в сторону реки:

— Странный ты князь, Олег Ингваревич. Другие князья говорят: «Мы победим». А ты говоришь: «Мы проиграем, но не сразу». И от этого — веришь тебе больше.

Олег ничего не ответил. Он смотрел на мужчин, сидящих на брёвнах, — на их усталые, но довольные лица, на их руки, испачканные смолой и глиной, на их спины, которые завтра снова будут гнуться под тяжестью брёвен. Вот они — люди, которых он должен спасти. Не всех. Но хотя бы часть. Хотя бы тех, кто сможет уйти в лес и начать войну заново.

После обеда работа продолжилась. К вечеру Тихон объявил, что восточное прясло готово. Мужики расходились, получая плату, — Олег расплачивался из своего кошеля, отсчитывая резаны в нагруженные ладони. Серебро переходило из рук в руки — маленькие, тёмные монетки с неровными краями, — и каждый раз Олег ловил на себе взгляд: удивлённый, благодарный, иногда недоверчивый. Князь, который платит, как обещал. Такого здесь не помнили.

Когда последний работник ушёл, к Олегу подошёл Тихон. Он был уставшим, но довольным — прищуренный глаз блестел, в бороде застряли свежие щепки. Он остановился рядом, вытер руки о фартук и посмотрел на Олега с той смесью уважения и облегчения, которая бывает у людей, которые наконец-то увидели, что их услышали.

— Завтра, княже, начнём надвратную башню. Там работы больше, но если дашь людей — управимся за седмицу.

— Дам, — сказал Олег. — И ещё: я говорил с Доброгой. Он сделает новые петли и засовы для ворот. Крепкие. Такие, что тараном не выбьешь.

— Добро. — Тихон помолчал, потом добавил тише, так, чтобы слышал только Олег: — А Гостомысл-то? Он ведь не успокоится. Ты у него из рук дело вырвал. Он такого не прощает. У него люди везде, он везде уши имеет. Если он узнает, что я работаю без его ведома — он меня со света сживёт.

— Пусть приходит. Я готов. — Олег положил руку на плечо Тихона, и тот вздрогнул — не от страха, от неожиданности. — Если он придёт к тебе — скажи, что я приказал. Скажи, что ты выполняешь княжескую волю. И не бойся. Я не дам тебя в обиду.

Тихон покачал головой — то ли с сомнением, то ли с восхищением. Потом кивнул, и в его прищуренном глазу мелькнула искра надежды.

— Добро, княже. Тогда завтра — за башню.

И пошёл к себе на пристань, тяжело ступая по мокрой траве.

Вечером Олег стоял у костра с Корнеем и Жданко. Дождь кончился, небо расчистилось, и над городом зажглись первые звёзды — яркие, холодные, равнодушные. Костёр потрескивал, выбрасывая в темноту снопы искр, и искры эти улетали вверх, к звёздам, словно хотели стать ими. Пахло дымом, смолой и рекой — привычный, уютный запах, который Олег уже начинал считать родным.

— Ты сегодня Гостомыслова холопа отшил, — сказал Жданко. Он подбросил в костёр сухую ветку и смотрел, как она загорается, охваченная огнём. — А он ведь не просто так приходил. Он тебя прощупывал.

— Знаю, — сказал Олег. — Потому и не пошёл.

Корней, сидевший на бревне и чистивший нож, поднял глаза. Он сплюнул в костёр — коротко, по-военному, — и вытер лезвие о колено.