— Давай сделаем так, — сказал он, присаживаясь на корточки и беря с земли щепку. Земляной пол был плотно утоптан, но щепка оставляла заметный след — светлый, чёткий, как рисунок на бересте. — Вот отверстие в доске. Вот кожаный лепесток. Прибиваешь его маленькими гвоздиками вот с этой стороны — и всё. Воздух идёт только туда. Обратно лепесток прижимается к доске и не пускает.
Доброга присел рядом, тяжело опускаясь на корточки, и уставился на рисунок. Глаза его сузились, губы зашевелились — он мысленно повторял конструкцию, проверял её на прочность, прокручивал в уме движение воздуха. Олег видел эту работу мысли — напряжённую, быструю, почти осязаемую.
— А ведь просто, — пробормотал он наконец. — Как я сам не додумался? Кожа… она ж лёгкая. Воздух её поднимет. А когда назад — сама прижмётся. — Он вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, оставив на коже ещё одно чёрное пятно. — И не надо ни пружин, ни грузов. Ах я дурак старый…
— Иногда простое — самое трудное, — сказал Олег. — Давай завтра попробуем. Сделаем один клапан, испытаем. Если получится — поставим на горн.
— Добро, княже. Завтра.
Олег уже собирался уходить, когда Доброга вдруг окликнул его. Голос кузнеца изменился — стал тише, глуше, интимнее.
— Княже! Дозволь ещё спросить.
— Спрашивай.
— Ты вот про сталь говорил. Про добрую броню. — Кузнец помялся, подбирая слова. Его узловатые пальцы теребили край фартука — жест, неожиданный для такого кряжистого, уверенного в себе человека. — У меня к тебе просьба будет. Не княжеская — человеческая.
— Говори.
— У меня сын. Младший. Семён. Ему пятнадцать. Он с детства при кузне — и уголь таскал, и меха качал, и молотом бить учился. Я его готовлю в мастера. — В голосе Доброги зазвучала гордость, но тут же погасла, сменившись тревогой. — Но сейчас… сейчас он болеет. Вторую седмицу лежит. Лекарь говорит — грудная болезнь. Ему бы на юг, в сухость, а тут — сырость, ветер с реки…
Доброга замолчал. В горне треснул уголёк — резко, как выстрел. Олег ждал.
— Я чего попросить хочу, — кузнец наконец поднял глаза. — Возьми его в ученики, княже. Не сейчас — когда поправится. Я слышал, ты ищешь людей, которые умеют работать руками. Мой Сёмка — он толковый. Может, не такой сильный, как Прохор, но головастый. И руками — золото. — Он вытянул перед собой ладони, словно показывая невидимую работу. — Я его всему научил, что сам знаю. А ты… ты знаешь что-то ещё. То, чего не знаю я. И он у тебя научится.
Олег задумался. Пятнадцатилетний парень, сын лучшего кузнеца Рязани, обученный с детства, — это был подарок судьбы. Особенно если учесть, что Олег искал людей, которые смогут работать в лесу. Молодой, способный, с золотыми руками — такие на дороге не валяются.
— Я возьму его, — сказал он. — Как только поправится — пусть приходит. Найду ему дело.
Доброга поклонился — низко, истово, с несвойственной ему торжественностью.
— Спасибо, княже. Век не забуду.
Олег вышел из кузни, зажмурился от яркого солнца и глубоко вдохнул. Воздух после прокопчённого горна казался сладким, почти хмельным — чистым, как родниковая вода. Разговор получился. Не идеально — но получился. Кузнец не заподозрил в нём самозванца, не испугался странных вопросов. Наоборот — он сам предложил то, что Олег и хотел ему подсказать.
На полпути к детинцу его перехватил Гостомысл.
Боярин возник неожиданно — вывернулся из проулка, как жирный кот, и преградил дорогу. Одет он был, как всегда, богато: кафтан синего сукна с серебряным шитьём, высокая шапка, отороченная куницей, на пальцах — перстни с каменьями. От него пахло не потом и дымом, а дорогим маслом и чем-то сладковатым — то ли мёдом, то ли заморскими благовониями. За спиной боярина маячили двое холопов — рослые, плечистые, с дубинами за поясом.
— Княже, — Гостомысл поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. — Не на гульбище ли с утра? А я смотрю — от тебя дымом несёт. Аль в кузне был?
— Был, — коротко ответил Олег. Он остановился, чуть расставив ноги — тело само приняло стойку, готовую к любому повороту разговора.
— Слыхал я, ты к кузнецу ходишь. — Боярин прищурился, и его маленькие глазки стали ещё меньше — две колючие точки на мясистом лице. — Говорят, даже меха качал. Своими княжескими руками.
Олег ничего не ответил. Он ждал, глядя на боярина в упор. Тот, выдержав паузу, переступил с ноги на ногу — сапоги его, мягкие, из дорогой кожи, скрипнули на бревенчатой мостовой.
— Не пойми превратно, княже, — продолжал Гостомысл, и голос его был мягким, почти елейным, но под этой мягкостью угадывался металл. — Я тебе не враг. Я радею за Рязань. Но люди говорят. Мол, князь у нас теперь кузнец. Скоро горшки лепить начнёт, а потом и лапти плести. Князю не пристало… — он сделал паузу, словно пробуя слово на вкус, — унижаться до работы смердов.
Олег выдержал его взгляд. Тело отозвалось привычным напряжением — спина выпрямилась, плечи развернулись, подбородок чуть приподнялся.
— А ты, боярин, когда в последний раз меч в руках держал? — спросил он тихо.
Гостомысл моргнул. Толстые пальцы его, унизанные перстнями, нервно сжались на поясе.
— Я — боярин. Моё дело — совет держать.
— Твоё дело — Рязань, — отрезал Олег. — Как и моё. И если ради Рязани мне нужно качать меха — я буду качать меха. А ты будешь сидеть в тереме и шептаться. — Он шагнул вперёд, и боярин невольно отступил. Сапоги его скрипнули снова — на этот раз резче, нервозно. — Но когда придёт враг — не твои слова будут решать, а мои мечи. Ты слышал меня, боярин?
Гостомысл ничего не ответил. Только губы его сжались в тонкую нитку, а на мясистых щеках проступил багровый румянец — не от смущения, от злости. Он молча поклонился — сухо, едва заметно, — и, развернувшись, зашагал прочь, тяжело ступая по бревенчатой мостовой. Холопы последовали за ним, как две тени.
Олег проводил его взглядом. В груди колыхнулось холодное: этот не отступится. Не сейчас — потом. Когда я не буду ждать.
Он пошёл дальше, раздумывая. В голове крутились слова Гостомысла, и в них было зерно истины: князю не пристало работать руками. Но сейчас — не время для приличий. Сейчас время для дела.
У детинца его ждал Мирослав. Старый воевода стоял у ворот, прислонившись плечом к столбу, и, судя по всему, ждал именно его.
— Княже, — сказал он, когда Олег поравнялся с ним. — Я слышал, ты у Доброги был.
— Был, — кивнул Олег. — Хочу поставить ему меха получше. И закалку другую попробовать.
Мирослав кивнул, не удивляясь. Он уже привык к тому, что Олег делает странные вещи — и что эти странные вещи работают.
— Добро, — сказал он. — Я сегодня к кузнецу схожу, передам, что надо. А ещё — я нашёл одного человека. Ты говорил про разбойников в порубе.
— И что?
— У них был старший. Лют. Я его знаю. Он из лесных — охотник, следопыт. Его взяли не за разбой, а за то, что он спорил с Гостомыслом. — Мирослав помолчал, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ты хотел людей, которые знают лес. Так вот, этот Лют знает лес лучше любого смерда в Рязанской земле. И если ты дашь ему свободу — он пойдёт за тобой.
— А второй? Щур?
— Щур — его племянник. Молодой, горячий, но верный. Если Лют пойдёт — и Щур пойдёт. — Мирослав сложил руки на груди. — Ты завтра собирался к ним в поруб?
— Собирался. Но теперь, кажется, раньше. — Олег задумался. Лес. Следопыт. Охотник. Это то, что ему нужно. Если я смогу вытащить их из поруба — я получу людей, которые знают лес так, как никто другой. — Проводи меня. Я хочу поговорить с ними сейчас.
Мирослав кивнул и развернулся. Олег пошёл за ним.
В порубе снова пахло сыростью, прелой соломой и страхом. Свет проникал только через маленькое окошко под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки. В углу, на охапке соломы, сидели двое.
Лют — старший, с обветренным лицом и спокойными, ничего не выражающими глазами. Лицо его было узким, скуластым, с глубокими морщинами, пролегшими от носа к углам губ. Борода — тёмная, с ранней проседью, длинная, но ухоженная. Руки, лежащие на коленях, были сильными, с крупными узловатыми пальцами, привыкшими к топорищу или луку. Одежда — простая, но добротная: холщовая рубаха, кожаные порты, на ногах — стоптанные сапоги без каблуков. Сидел он неподвижно, как камень, и только серые глаза следили за каждым движением Олега.
