Он усмехнулся и пошёл в терем.

Еремей пришёл через час.

Олег ждал его в трапезной — небольшой горнице с низким потолком и длинным дубовым столом, за которым обычно собирались на совет. На столе стояла миска с кашей — пшённой, сдобренной конопляным маслом, — и горшочек мёда. От каши шёл пар, густой и сладковатый, и запах этот смешивался с запахом воска от свечей и старого дерева, из которого были сложены стены.

Когда Еремей вошёл, Олег сразу понял, почему Жданко улыбнулся. Старый тиун действительно был стар. Очень стар. Ему было, наверное, лет семьдесят, а может, и все восемьдесят — в этом времени возраст определяли не по паспорту, а по тому, гнутся ли колени и помнят ли глаза. У Еремея колени гнулись плохо, но глаза помнили всё. Он был сухим, как прошлогодняя щепка, с длинной седой косой, убранной под войлочный колпак, и лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Морщины были глубокими, словно кто-то провёл по лицу резцом, и в них, казалось, застряла мука всех княжеских амбаров. Глаза у него были выцветшие, водянистые, но цепкие — такие глаза бывают у людей, которые всю жизнь считали чужое зерно и привыкли замечать каждую пропавшую горсть.

Одет он был в простой кафтан тёмного сукна — добротный, но старый, с протёртыми локтями и выцветшим воротом. Под кафтаном виднелась холщовая рубаха, пожелтевшая от времени. На поясе висела связка ключей — больших, кованых, с бороздками, — знак его должности. При каждом движении ключи позвякивали: сухой, деловитый звук, похожий на осенний перестук веток. Сапоги у Еремея были стоптанными, с заплатками на голенищах — видно, что старик не нажил богатства на своей должности.

Он вошёл, поклонился — низко, но с достоинством, — и замер у порога, не решаясь пройти дальше. В горнице пахло кашей и воском, и Еремей, кажется, немного оробел от этого запаха — от княжеской еды, от княжеского присутствия. Его пальцы, сухие и узловатые, теребили край пояса — жест, выдающий волнение.

— Проходи, Еремей. Садись.

— Благодарствую, княже. — Старик прошёл к лавке и сел — не на всю лавку, а на краешек, словно боялся занять много места. Руки сложил на коленях, голову чуть наклонил. Ключи на поясе звякнули в последний раз и затихли.

Олег смотрел на него и думал: вот человек, который знает о Рязани больше, чем любой боярин. Он помнит, сколько зерна было при Глебе, сколько при Ингваре, сколько сейчас. Он знает, куда уходит каждая четь. Он — хранитель сытости. И если я хочу, чтобы мои люди не умерли с голоду, я должен говорить с ним на его языке.

— Скажи мне, Еремей, — начал он, — сколько у нас зерна? Всего. По всем житницам. Я хочу знать точные цифры.

Еремей пожевал губами. Глаза его на мгновение остекленели — видно, старик мысленно обходил амбары, пересчитывал чети и кади, трогал мешки, заглядывал в закрома. Олег почти видел эту картину: тёмные, пахнущие зерном клети, сухие половицы, пыльные лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели, и старик, медленно идущий вдоль закромов с берестяной биркой в руке.

— В княжеских житницах, княже, ржи — триста четей. Овса — двести четей. Пшена — сто. Гречи — пятьдесят. Ещё есть горох, но его мало — четей десять, не больше. Ячмень — двадцать четей. Вот и всё.

Олег мысленно перевёл чети в понятные ему килограммы. Четь — это примерно два пуда, пуд — шестнадцать килограммов. Значит, триста четей ржи — это около девяти с половиной тонн. Овса — около шести тонн. Пшена — три тонны. Гречи — полторы. Итого — около двадцати тонн зерна.

Двадцать тонн. Для одного человека — немыслимо много. Для города с окрестными сёлами, который должен прокормиться в осаде, — мало. Очень мало. Если начнётся осада, этого хватит на пару месяцев. А осада может длиться дольше. Гораздо дольше.

Он вспомнил цифры из своей книги — той, что осталась в ноутбуке. Взрослому мужчине нужно около полукилограмма зерна в день. Женщине и ребёнку — меньше. Но если считать грубо: пять тысяч ртов — это две с половиной тонны в день. Двадцать тонн — на восемь дней. Восемь дней! А если осада продлится месяц? Два? Три, как в Козельске?

Нет. Этого не хватит. Нужно больше. Нужно много больше.

— А мясо? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Рыба? Овощи? Что ещё есть?

Еремей удивлённо поднял брови — кустистые, седые, похожие на двух гусениц, выползших погреться на солнце. Он недоумённо переглянулся с пустотой, потом снова посмотрел на князя.

— Мясо, княже, не запасают. Его вялят по осени, но понемногу — для себя, для дома. Не для войска. Рыбу солят в бочках, это да. Но соли уходит много. Овощи… — он запнулся, словно прикидывая, стоит ли говорить правду. — Овощи есть, но мало. Капуста, репа, лук. Всё в погребах. Но если осада — их не хватит надолго.

Олег кивнул. Это уже лучше, чем «нет вообще», но всё равно плохо. Овощи в погребах — это хорошо, но они не лежат месяцами. Капуста и репа сохраняются до весны, но если осада затянется, их съедят за месяц.

— А что ещё? — спросил он. — Грибы? Ягоды? Сушёная рыба? Мёд?

Еремей пожевал губами, перебирая в памяти. Олег заметил, как его пальцы — сухие, с набухшими суставами — шевелились, словно пересчитывая невидимые запасы.

— Грибы сушат, княже, но немного. Кому как. Ягоды тоже. Мёд — у бортников, но он в сотах, не всегда собран. Это не княжеское, это людское. Если брать — людям не останется. А они не отдадут, не попросив серебра.

— А если я заплачу? — Олег подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Если я дам серебра за грибы, за ягоды, за мёд? Скажут «берём»?

Еремей задумался. Он почесал переносицу — жест, который выдавал напряжённую работу мысли.

— Скажут, княже. Если серебро будет — скажут. Только много не будет. Грибы — они в лесу, их не напасёшься. Ягоды — летом, на солнце, сохнут быстро. Мёд — тот вообще в цене. Наберётся, может, два десятка пудов, если всё скупить. Но…

— Что — но?

— Но, княже, — Еремей наконец поднял глаза, и в них мелькнула та самая цепкость, которую Олег заметил сразу, — если ты начнёшь скупать всё подряд, люди догадаются. Зачем князю столько еды? К чему он готовится? Гостомысл узнает — и тогда всё. Он тебя вмиг остановит.

Олег сжал челюсти. Старый тиун был прав. Если он начнёт скупать продовольствие открыто, это будет сигналом. Гостомысл поймёт, что Олег готовится к чему-то серьёзному, и начнёт мешать. А Юрий, который пока на его стороне, может дрогнуть под давлением бояр.

Значит, нужно действовать тихо. Не через рынок — через доверенных людей. Через Корнея, через Родю и Луку. Через тех, кто не задаёт вопросов.

— А если я дам тебе серебро, — сказал он, — и ты купишь всё это тайно. По крупицам. Через людей, которым я доверяю. Сделаешь?

Еремей долго молчал. Он смотрел на стол, на кашу, на свои руки. Пальцы его теребили край пояса — нервно, быстро. Олег терпеливо ждал. Наконец старик поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Сделаю, княже. Ежели ты мне доверяешь — сделаю. Только… — он запнулся, — только это не быстро. И недёшево. А главное — тайно. Очень тайно. Если кто узнает — нам конец.

— Значит, никто не узнает. — Олег взял со стола кусок бересты, на котором заранее набросал схему. — Гляди сюда. Вот это — мясо. Режешь тонко, вот такими полосками. Солишь крупной солью. Вывешиваешь на сквозняке, но не на солнце, чтобы не пересохло. Через седмицу оно высохнет и станет как дерево. Будет храниться месяц, два, три. Без соли дополнительной. Без погреба. Без холода. Его можно грызть просто так. Можно крошить в кашу. Можно варить — получится бульон.

Еремей взял бересту, прищурился, поднёс к самым глазам — видно, зрение было уже не то. Он долго разглядывал схему, шевеля губами, и его палец, сухой и узловатый, водил по линиям, запоминая каждую чёрточку. В горнице было тихо, только свеча потрескивала да где-то за стеной мычала корова.

— А не сгниёт?

— Не сгниёт. Я… — Олег запнулся. Чуть не сказал «я пробовал». — Я слышал об этом от сведущих людей. Из южных земель. Там так делают. Степняки вялят мясо уже сто лет, и ничего — живы.