К концу января в лагере стало тесно. Землянки, рассчитанные на десять-двенадцать человек, теперь вмещали по пятнадцать-двадцать. Люди спали вповалку, на нарах в два яруса, укрываясь одними овчинами на двоих. В проходах между лежанками лежали дети, закутанные в тряпьё. Воздух в землянках был тяжёлым, спёртым, пахнущим потом и дымом.

И всё же никто не жаловался. Все понимали: это временно.

Олег пришёл в самую большую землянку, где разместили вновь прибывших, и остановился у входа. Люди — измождённые, замёрзшие, но живые — смотрели на него. В их глазах читался страх пополам с надеждой. Они жались друг к другу, кутались в обрывки овчин, и пар от их дыхания поднимался к низкому потолку. Пахло мокрой шерстью, дымом и человеческим телом — тяжёлый, но живой запах.

— Я знаю, вам трудно, — сказал он. — Здесь тесно. Здесь душно. Здесь не хватает места. Но это временно. Завтра Тихон начнёт ставить новые землянки. Через неделю у каждого будет своё место. А пока — потерпите. Потерпите, и всё наладится.

Из толпы вышла женщина — немолодая, худая, с лицом, изрезанным морщинами. Она держала на руках ребёнка — девочку лет трёх, закутанную в обрывки овчины. Глаза её были красными от усталости, но голос звучал твёрдо.

— Княже, — сказала она, и голос её дрожал, — мы уж и не чаяли живыми остаться. Думали — всё, конец. Монголы пришли, дома сожгли, мужей убили. Мы в лесу прятались, как звери. Думали — замёрзнем. А ты нас спас. Ты нас нашёл. Дай Бог тебе здоровья.

Она поклонилась — низко, по-крестьянски. И за ней, один за другим, начали кланяться остальные. Кто-то крестился. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел, и в этом взгляде было больше благодарности, чем в любых словах.

— Не меня благодарите, — сказал Олег. — Моих людей. Это они шли через лес, рисковали жизнями, искали вас. Я только отдал приказ.

Из толпы выступил мужик — крепкий, бородатый, с руками, привыкшими к топору. Олег узнал его — это был один из тех, кого привёл Лют. Он выжил в том самом овраге, где четверо замёрзли.

— Приказ без головы — ничто, — сказал он. — А у тебя голова на плечах, княже. Мы это видим. Ты нас не бросил. Ты нас спас. Мы за тебя Бога молить будем. Вся моя семья — что осталось — за тебя молится.

— И я за вас, — ответил Олег.

По толпе пробежал одобрительный гул. Люди зашумели, заговорили — кто-то вслух, кто-то шёпотом. И в этом шуме Олег слышал одно и то же: «Князь наш», «Спаситель», «Свой». Это не было лестью. Это была правда. И от этой правды становилось теплее, чем от любого костра.

Олег поднял руку, и шум стих.

— Завтра начнём строить новые землянки, — сказал он. — У кого есть руки — к Тихону. У кого есть силы — к Доброге в кузню. У кого есть знания — к Ульяне. Работы хватит всем. И ещё: берегите друг друга. Мы — одна семья теперь. И мы выживем.

Он вышел из землянки под одобрительный гул. На душе было странно — и тяжело, и легко одновременно. Тяжело от того, что он видел. Легко от того, что люди верили.

Вечером у костра собрались все свои. Евпатий, Мирослав, Лют, Щур, Добран, Тихон, Еремей, Ульяна, Доброга. Олег сидел среди них и смотрел на огонь. Пламя гудело, выбрасывая в небо снопы искр.

— Ты сделал много, княже, — сказал Евпатий, нарушая молчание. — Я дал тебе месяц, когда мы встретились. Этот месяц прошёл. И я вижу — ты сделал больше, чем я ожидал. Ты не просто выжил. Ты построил. Ты собрал людей. Ты дал им надежду.

— Месяц — это мало, — ответил Олег. — Нам нужно больше времени. Но время — это роскошь. У нас его нет. Монголы не будут ждать вечно.

— Месяц — это мало, — повторил Евпатий. — Но я не отказываюсь от своих слов. Я пойду на врага. Но не сейчас. Сейчас я вижу, что ты прав. Я помогу тебе размещать людей. Искать новых. Строить. Тренировать воинов. А когда придёт время — мы ударим вместе.

— Вместе, — подтвердил Олег.

Они пожали друг другу руки, и в этом рукопожатии было больше, чем просто согласие. Это была клятва. Клятва, скреплённая огнём и кровью.

— Только знай, — добавил Евпатий, — я всё равно пойду на них. Рано или поздно. И лучше рано. Моя дружина готова. Твои парни тоже будут готовы. Дай только срок.

— Дам, — сказал Олег. — Всему своё время.

Ночью Олег снова встал на любиоме место у ручья и поднял голову вверх, смотря на безмолвное небо. Млечный Путь тянулся через всё небо, и где-то там, на востоке, всё ещё горели костры Орды. Но здесь, в «Медвежьем углу», теплилась жизнь. И с каждым днём она становилась сильнее.

Давно уже перевалило за две с лишним сотни. А начиналось всё со смелых семерых, тех что поверили и пошли. Мы растём. Медленно, но растём. И мы будем бить.

Он закрыл глаза и мысленно прошёлся по лагерю — так, как делал это каждую ночь перед сном. Не просто подводил итоги, а проверял, что сделано, что упущено, что нужно успеть до весны.

Землянки. Четырнадцать готовых, ещё три в работе. Тихон обещает к концу месяца поставить ещё две — тогда у каждой семьи будет свой угол. Двойные стены с мохом — это его идея, и она сработала: в землянках теперь тепло даже в самые лютые морозы. Общая печь на четыре землянки — тоже его задумка, и Тихон её уже почти доделал. Глиняные трубы, армированные ивовыми прутьями, держат жар отлично — Ульяна нахвалиться не может. Дым уходит под землю и рассеивается в кронах, снаружи ничего не видно. Это спасение.

Кузня. Доброга и Горислав работают без остановки. Пять мечей за неделю, по два десятка наконечников в день, наручи, «чеснок». Молот стучит с рассвета дотемна, и каждый удар — это чья-то спасённая жизнь. Семён поправился и встал к горну, Васятка уже сам куёт «чеснок». Но железа всё равно мало. Нужно идти на пепелище, искать уцелевшие гвозди, обручи, подковы. И уголь — угля нужно больше, иначе горн встанет.

Запасы. Еремей сводит свои берестяные таблички с утра до ночи, но пока держится. Зерна хватит до весны, если экономить. Мяса — Тур постарался, лось — это надолго. Соли достаточно, но старый тиун уже начинал хмуриться: если ловить рыбу в ручье — а Демьян говорит, что можно ставить верши, — соли понадобится гораздо больше. Надо думать, где брать. Может, в скиту Спаса-на-Песках есть запасы — Воскобой говорил, что монахи там хозяйственные.

Отвар из хвои. Олег усмехнулся, вспомнив, как Ульяна ворчала, когда он велел делать два настоя — горячий и холодный. «Княже, зачем так сложно?» — «Затем, что в горячем — одни полезные вещества, в холодном — другие. Вместе — полноценное лекарство». Теперь этот отвар пьют все — от стариков до детей. Ульяна говорит, что простуд стало меньше, а дёсны у новоприбывших перестали кровоточить уже через неделю. Разведчики, уходя в поиск, берут с собой бурдюки с холодным настоем — глоток в день, и цинга не страшна. Жданко рассказывал, что встретил в лесу охотников-одиночек — у них дёсны чёрные, зубы шатаются, еле на ногах стоят. «Дурак я, — сказал Жданко, — надо было им отвара оставить». Олег тогда кивнул: в следующий раз будет знать.

А ягоды? Олег вспомнил, как на прошлой неделе Ульяна пришла к нему с целой корзиной мёрзлой рябины, калины, шиповника и боярышника. Женщины набрали их в овраге за ручьём — кусты стояли нетронутые, ягоды держались на ветках даже под снегом, прихваченные морозом, но всё ещё сочные. Ульяна сияла: «Княже, гляди! Вот, собрала!» Олег тогда показал ей, как делать толкушку — ягоды не выбрасывать после того, как отвар сварен, а размять в пюре, добавить немного мёда, если есть, или просто так — и подавать к мясу, к каше. «Это как подливка, — объяснил он. — Вкусно и для тела и духа полезно». Ульяна попробовала, покачала головой и сказала: «Княже, не сочти за грубость, ты порой как опытная баба — всё про еду думаешь». Но на следующий день толкушка из рябины уже шла нарасхват. Даже Евпатий, обычно не склонный к похвалам, буркнул: «А неплохо. С мясом — самое то».

Олег улыбнулся, вспомнив это. Маленькие победы. Из них складывается большая.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды. Где-то там, на востоке, всё ещё горели костры Орды. Но здесь, в «Медвежьем углу», теплилась своя, отдельная жизнь. Люди работали, строили, растили детей, лечили больных, охотились, ковали оружие, варили отвары и делали соусы из рябины. И с каждым днём становились сильнее. Зима — это испытание. И они его проходили.