Женщина подняла глаза, и в них блеснули слёзы.

— Спасибо, княже. Я стараюсь. Отче меня многому научил. Я его не подведу.

— Я знаю. — Олег сжал её руку, поднялся и пошёл дальше.

Он заглянул в гончарную мастерскую, которую Тихон устроил в бывшей землянке для припасов. Сбыслав, новый гончар, уже работал — его руки, перепачканные глиной, ловко крутили круг, и на глазах рождался первый горшок. Рядом стояли несколько готовых — кривоватых, но прочных.

— Как глина? — спросил Олег.

— Добрая глина, княже, — ответил Сбыслав, не отрываясь от работы. — Жирная, послушная. Я тут ещё красную нашёл, у ручья — для поливы пойдёт. Через неделю у вас будет посуда. И колбочки для зелий сделаю — Ульяна просила.

— Добро. Работай.

Олег вышел и направился к дальней землянке, где Тихон с мужиками ставил новую постройку. Брёвна уже были готовы — обтёсанные, подогнанные. Стены поднимались на глазах.

— Тихон, — окликнул он древодела, — сколько ещё землянок нужно?

— Ещё три, — ответил тот, вытирая пот. — А лучше четыре. Людей много, места мало. Но если мужики не подведут — к концу недели управимся.

— Управятся. Я пришлю ещё людей — из тех, кого привели.

— Это хорошо. Руки нужны. — Тихон помолчал, потом добавил: — Знаешь, княже, я ведь раньше думал: зима — это смерть. А теперь вижу — зима нам на руку. Монголы не сунутся. А мы отстроимся. Укрепимся. К весне будем готовы.

— К весне будем готовы, — подтвердил Олег.

Дни тянулись медленно, как смола с сосны. Олег работал вместе со всеми — помогал Тихону ставить землянки, проверял запасы с Еремеем, ходил в дозоры. Он не мог сидеть без дела. Безделье рождало мысли, а мысли были тяжёлыми.

Где они? Что с ними? Не напоролись ли на монголов?

Страх ещё не ушёл. Он висел в воздухе, как запах гари после пожара. Люди помнили, что враг был здесь совсем недавно. Помнили, как горели дома. Помнили крики. И каждый незнакомый звук заставлял вздрагивать.

Даже дозорные, стоявшие на постах, были напряжены до предела. Добран учил их: «Лес — ваш друг. Слушайте его. Если птицы замолкли — значит, кто-то идёт. Если ветка хрустнула — значит, кто-то рядом». И они слушали. И вздрагивали от каждого хруста.

Однажды вечером, когда Олег сидел у костра, к нему подошёл Мирослав. Воевода уже мог ходить, хотя ещё прихрамывал.

— Княже, — сказал он, садясь рядом, — я хотел поговорить.

— Говори.

— Ты много делаешь для людей. Ты строишь, ты ищешь, ты лечишь. Но ты забываешь о себе. Ты спишь по три часа в сутки. Ты ешь на ходу. Ты не был у Ульяны, хотя у тебя самого рана на плече ещё не зажила. Так нельзя. Ты сгоришь.

Олег посмотрел на него. Старый воевода говорил правду. Он действительно забывал о себе.

— Я не могу иначе, — сказал он. — Если я остановлюсь — всё остановится.

— Не остановится, — возразил Мирослав. — Ты научил нас. Мы сами справимся. Дай себе передышку. Хотя бы день. Хотя бы вечер.

— Может быть, — сказал Олег. — Когда всё наладится.

— Когда всё наладится, — усмехнулся Мирослав, — ты найдёшь себе новую работу. Я тебя знаю.

Они помолчали.

— Спасибо, — сказал Олег. — За заботу.

— Не за что. Ты меня из ада вытащил. Я за тебя жизнь отдам.

— Не надо. Лучше живи.

Мирослав кивнул и поднялся. Олег остался у костра, глядя в пламя. Слова воеводы задели его. Он действительно забывал о себе. Но как иначе? На нём держался весь лагерь. И он не имел права останавливаться.

Первые отряды начали возвращаться через несколько дней. Первым пришёл Корней. Его группа привела около двух десятков выживших — крестьян из разорённых деревенек на Проне. Люди были измотаны, истощены, но живы. Они шли через лес, спотыкаясь о корни, поддерживая друг друга, и в их глазах читалось одно: надежда, смешанная со страхом.

Среди них оказалось трое мужиков, знавших кузнечное дело, и один гончар по имени Горазд — невысокий, коренастый, с руками, покрытыми засохшей глиной. Он был младшим братом Сбыслава, который пришёл в лагерь раньше, с одним из прошлых отрядов, и уже работал в гончарной мастерской. Горазд оказался ещё более молчаливым, чем брат, но руки его были такими же ловкими. Он сразу отправился к Сбыславу, и вскоре из гончарной мастерской уже доносился двойной стук кругов.

Следом вернулся Жданко. Его отряд прошёл дальше всех — почти до верховьев Оки. Они нашли несколько групп выживших: охотников, которые прятались в лесной заимке, семью смердов, укрывшихся в овраге, и старика-бортника, который отказался уходить из своего леса.

— Охотники пошли с нами, — докладывал Жданко, стоя у костра. — Смерды — тоже. А бортник сказал: «Я здесь родился, здесь и умру». Мы не стали его тащить силой. Он нам ещё и мёда дал на дорогу — целый горшок.

— Мёд — это хорошо, — заметил Еремей. — Для раненых — самое то.

Среди людей Жданко был один человек, который сразу привлёк внимание Олега. Худой, вертлявый, с бегающими глазами и вечной ухмылкой. Одет в драный тулуп, под которым что-то позвякивало — кажется, пояс с серебром. Он представился Воскобоем.

— Я, княже, человек маленький, — сказал он, низко кланяясь. — Купчишка. Мёд, воск, соль, железо — всем торгую понемногу. Монастыри знаю, скиты знаю, тропы знаю. Если надо что найти или кому передать — я могу. Я тут все леса вдоль и поперёк исходил, пока товар возил. И не только леса — я и в Чернигов хаживал, и во Владимир. Везде знакомства имею. Люди меня знают, люди мне верят.

Олег посмотрел на него долгим взглядом. Пройдоха. Таких он видел в прошлой жизни — на рынках, на вокзалах, везде. Они всегда выживают. И они всегда могут пригодиться.

— Монастыри, говоришь, знаешь?

— Знаю, княже. Тут, к востоку, есть скит Спаса-на-Песках — монахи-отшельники. Я к ним воск возил, а они мне травы давали. Хорошие травы — от ран, от хворей, от лихорадки. Они и сейчас там, я думаю. Монголы в такую глушь не сунутся — там буреломы, болота, не пройти. А если и сунутся — монахи отсидятся, у них там подземные ходы, я сам видел.

Олег запомнил это. Скит — это не только травы. Это ещё и люди, которые могут лечить. После смерти Отче это было особенно важно. Ульяна справлялась, но одной ей было трудно.

— Ладно, Воскобой. Поживи пока здесь. Посмотрим, на что ты годен.

— Не сомневайтесь, княже, — ухмыльнулся купец. — Я пригожусь. Я всегда пригожусь.

На десятый день вернулся Лют. Его отряд прошёл по самым глухим местам, и то, что он рассказал, заставило Олега сжать кулаки.

— Мы нашли несколько групп, — говорил Лют, стоя у костра. Лицо его было мрачным, голос — глухим. — Но многих — слишком поздно. Они прятались в оврагах, в брошенных землянках. Боялись разводить огонь. Думали, что монголы увидят. Найдут. Убьют. И замёрзли.

Он помолчал, подбирая слова.

— В одном овраге мы нашли десятка полтора человек. Женщины, дети, старики. Они сидели в снегу, прижавшись друг к другу, и не горело ни одного костра. Старший из них, старик лет семидесяти, сказал: «Боялись. Монголы же увидят. Найдут. Убьют». Мы развели огонь, но четверо уже не проснулись. Дети, княже. Двое детей и двое стариков. Остальных отогрели. Они сейчас здесь.

У костра повисла тишина. Даже Евпатий, обычно громогласный, молчал, опустив голову. Олег смотрел в пламя и чувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная ярость.

Они боялись. Не холода — монголов. Страх перед врагом оказался сильнее страха смерти. И они умерли.

— Те, кто выжил? — спросил он.

— Пришли с нами. Около трёх десятков. В основном бабы с детьми и старики. Есть несколько мужиков — пахари, но крепкие. Могут работать. И ещё один… — Лют запнулся. — Там был человек, который помогал нам собирать людей. Он знает лес. Сказал, что был дружинником, но давно, ещё при старом князе. Имя своё не назвал. Сказал только: «Зовите Молчуном».

— Почему?

— Потому что он молчит. Почти всё время молчит. Но когда говорит — все слушают. Он знает, что говорить.

— Пусть молчит, — сказал Олег. — Лишь бы дело делал. Такие люди на вес золота.