Все, кто теперь составлял костяк лагеря. Все, от кого зависело — выживут ли эти двести душ или сгинут в лесу без следа.

Олег вошёл, откинул полог, и морозный воздух ворвался в землянку, заставив пламя печи дрогнуть. С порога он окинул собравшихся взглядом.

— Нам нужны люди, — сказал он, не тратя времени на приветствия. Все и так знали, зачем их позвали. — Чем больше нас будет, тем больше шансов выжить. И тем больше шансов бить врага, когда придёт время.

Он прошёл к грубо сколоченному столу, на котором лежала берестяная карта. Лют разложил её перед советом — сворачивал бережно, как драгоценность. Карта была ещё не закончена, но уже поражала подробностью: изгибы Прони, верховья Оки, Мещёрские болота, старые скиты, заимки, броды, овраги. Лют составлял её по памяти — он ещё в разбойные времена привык запоминать дороги и делать пометки на бересте, чтобы не плутать в лесу. Теперь его знание превращалось в настоящее оружие.

Олег провёл пальцем по изгибу реки, собирая мысли.

— По моим подсчётам, в лесах вокруг Рязани могут скрываться ещё десятки, а то и сотни выживших. Может тысячи. Крестьяне, ушедшие в чащу, когда запылали их дома. Ополченцы, отбившиеся от своих после штурма. Охотники, знающие лес лучше нас. Мы должны найти их. Потому что каждый человек — это не просто рот, который просит есть. Это руки. Руки, способные держать оружие, строить, лечить, охотиться.

Евпатий пошевелился на лавке, и та жалобно скрипнула под его тяжестью. Он был напряжён, как тетива перед выстрелом — каждый мускул, каждая жилка на его шее выдавали кипящую внутри ярость.

— Монголы рыщут повсюду, — сказал он глухо, и в голосе его отчётливо звенела тревога. — Я видел их разъезды у Проны. Ищут. Знают, что кто-то ушёл. Если пойдём большими отрядами — заметят. Пришлют тумен. И тогда — конец.

— Не пойдём, — ответил Олег. — Пошлём малые группы. По три-четыре человека. Тихо, скрытно, по тайным тропам. Пройдут там, где монгольская конница не пройдёт. Но есть ещё одна вещь, которая может сильно облегчить им путь.

— Какая? — спросил Лют, подняв голову.

— Лыжи. Точнее голицы.

Тихон, сидевший на лавке, нахмурился.

— Лыжи, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Я видел эти доски на ногах. Жданко на них ходил. Вроде идёт, не проваливается. Такие охотники севернее, знаю, используют, подволоки называются, только они еще снизу шкурами с ног оленей и лосей обклеивают. Только, Княже, это ж сколько времени надо, чтобы их всем сделать? И сколько леса на них уйдёт?

— Леса много, — ответил Олег. — А времени — сколько нужно. Мы сделаем. И если они помогут нашим разведчикам ходить быстрее и дальше — окупится.

— А долго ли эти твои лы-жи делать? — спросил Тихон, почесав затылок. — Доски гнуть, сушить, подгонять. Мы ж не плотники, чтобы с ходу такое делать. И леса на них уйдёт — не счесть.

— Сделаем, — сказал Олег твёрдо. — Жданко уже освоил. Добран тоже. Значит, и другие смогут. А лес — он вокруг нас. Мы его не жалеем. Мы жалеем людей. А лыжи — это спасённые жизни.

Тихон хмыкнул, но спорить не стал.

— Ладно. Сделаем. Только пусть сначала Жданко на них пройдётся. Если не свернёт шею — тогда и другие пойдут.

По землянке пробежал сдержанный смешок, и напряжение немного спало.

— Вот и ладно, — сказал Олег, выпрямляясь. — Значит, решено. Лют, ты знаешь лес — составишь карту мест, где могут быть выжившие. Деревни, выселки, заимки, старые скиты. Группы выступают завтра на рассвете. Жданко — на Проню. Корней — в верховья Оки. Щур — к Мещёрским болотам. Ты, Лют, пойдёшь к скитам. Идёте налегке. Без обозов. Только оружие, сухой паёк на несколько дней — и те самые полозья, если до утра успеем сделать хотя бы пару.

— Успеем, — коротко бросил Лют. — Было бы из чего.

— Будет из чего, — отозвался Тихон. — Я распоряжусь.

Корней, до этого молча стоявший у стены, вдруг кашлянул в кулак и шагнул вперёд. Нож он убрал в ножны, и теперь его руки были свободны.

— Есть ещё кое-что, княже.

— Говори.

— В прошлый раз, когда мы нашли тех, за Проней… некоторые не захотели идти. Боялись. Думали, что мы их в рабство ведём или ещё куда. Одна баба сказала — мол, вы такие же, как монголы, только свои. — Он усмехнулся невесело. — Я ей говорю: «Дура, мы вас спасать пришли!», а она своё: «Спасать? А что потом? Будете нами командовать?» Так и ушли обратно в землянку.

В землянке повисла тишина, и в этой тишине особенно отчётливо слышно было, как потрескивают дрова в печи.

— Пусть остаются, — сказал Олег. — Нам нужны те, кто хочет жить и биться. Уговаривать некогда. Если человек выбрал страх — он уже проиграл. А проигравшие нам не нужны.

— А если они передумают? — спросил Корней. — Со временем? Когда поймут, что мы не враги?

— Тогда пусть приходят. — Олег пожал плечами. — Мы никого не гоним. Но и за руку не тянем.

— И это правильно, — вдруг подал голос Еремей. Старый тиун сидел у выхода, закутанный в овчину, и до этого не проронил ни слова. Теперь же он заговорил — негромко, но веско: — Помню, ещё при старом князе Глебе был случай. Половцы деревню сожгли, люди в лес ушли. Князь послал дружину — спасать. А они не пошли с дружиной. Сказали: «Вы нас не защитили, теперь сами спасайтесь». Так и сгинули в лесу. До единого. Потому что в одиночку не выжить. А те, кто пошли с дружиной, — выжили. И дети их выжили. И внуки. Так-то вот.

Тишина снова опустилась на землянку, но теперь она была другой — не напряжённой, а раздумчивой. Каждый обдумывал услышанное.

— Когда выступаем? — спросил Лют, нарушая молчание.

— Завтра. На рассвете. Выспитесь. Путь будет нелёгким.

— А ты, княже? — спросил Жданко, и в его голосе прозвучала тревога. — Ты останешься?

— Останусь. — Олег посмотрел на него. — Кто-то должен держать лагерь. И ждать вас. Возвращайтесь быстрее.

— Вернёмся, — кивнул Лют.

Когда совет закончился и люди начали расходиться, Евпатий остался сидеть на лавке. Он не двигался, только смотрел на огонь, и в его глазах плясали не только отблески пламени, но и что-то другое. Что-то тёмное, глубокое, что он носил в себе с того самого дня, как увидел пепелище Рязани.

Олег подошёл к нему и встал рядом. Остальные, поняв, что разговор будет не для посторонних ушей, тихо вышли из землянки. Только Жданко задержался у входа, но Олег кивнул ему — мол, иди. Жданко вышел, задернув полог. В землянке остались только Олег и Евпатий.

— Ты давно хотел мне что-то сказать, боярин, — сказал Олег негромко. — Говори.

Евпатий не обернулся. Он смотрел на огонь, и его голос, когда он заговорил, был глухим, как у человека, который слишком долго держал слова в себе.

— Я хочу ударить, княже. — Он сказал это не как просьбу — как приговор. — Я хочу взять своих людей и ударить. Сейчас. Пока они не ушли далеко. Пока они не забыли, что такое Рязань.

Он повернулся к Олегу, и в его глазах горела ярость — та самая, которая вела воинов в бой, которая делала их бессмертными в песнях и мёртвыми в бою.

— Ты говоришь — готовиться. Ты говоришь — ждать весны. А я не могу ждать, княже! Я вижу их каждый раз, когда закрываю глаза. Их лица. Их крики. Я слышу, как горел город. Как умирали дети. Как плакали женщины, когда их уводили в плен. Я был там, на стенах, прежде чем уехать в Чернигов. Я видел их. Я знаю, что они делают. И я не могу сидеть здесь, в лесу, и ждать, пока они уйдут ещё дальше.

Он замолчал, тяжело дыша. Его руки сжимались и разжимались, и казалось, что он готов разорвать любого, кто встанет на его пути.

— Мне нужно мстить, княже. Я не прошу разрешения. Я прошу — скажи мне, что я не безумен. Скажи, что ты чувствуешь то же самое.

Олег молчал. Ветер шевелил полог землянки, и снег, осыпаясь с веток, искрился в свете костра.

— Я чувствую, — сказал он наконец. — Я чувствую, как они умирали. Я чувствую, как горел город. Я чувствую, как кричал мой брат, когда умирал у меня на руках. Я чувствую это каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда я закрываю глаза.