— Боже мой, — прошептал кто-то за спиной. — Боже мой… Да что ж это такое…

Евпатий не обернулся. Он смотрел на город и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное. Ярость. Чистая, незамутнённая, раскалённая добела.

— Кто? — спросил Евпатий. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Кто это сделал?

— Монголы, — ответил старый дружинник Добран. — Больше некому.

— Я знаю, что монголы. — Евпатий сжал кулаки. — Я спрашиваю: кто именно? Какой тумен? Чей?

Никто не ответил.

Евпатий спрыгнул с коня и пошёл по пепелищу. Сапоги проваливались в золу, перемешанную с подтаявшим снегом. Он шёл мимо рухнувших домов, мимо обгорелых тел, и с каждым шагом ярость его крепла. Но вместе с ней росло и что-то другое. Удивление.

Перед стенами, на подступах к городу, он видел следы чудовищной битвы. Ямы-ловушки — некоторые ещё зияли чёрными провалами, хотя снег уже начал заметать их края. На дне темнели острые колья, обломанные, окрашенные засохшей кровью. Остовы осадных машин — одна лежала на боку, вторая была разбита в щепу. Надолбы — толстые брёвна, врытые под наклоном, — всё ещё торчали из земли, и на некоторых висели обрывки сбруи, вырванные с мясом. А вокруг — повсюду, куда ни глянь, — лежали конские трупы. Многие сотни конских тел, застывших в неестественных позах, уже припорошённых недельным снегом, но всё равно различимых. Один конь так и остался лежать, напоровшись грудью на заострённое бревно. Другой провалился в яму — только задние ноги торчали из сугроба. Третий лежал на боку с переломанными ногами, и вокруг него снег был истоптан десятками копыт.

И повсюду — он не мог не заметить — повсюду, среди руин и конских тел, лежали монгольские трупы. Не десятки. Сотни. Замёрзшие, припорошённые недельным снегом. У кого-то из сугроба торчала стрела с узким бронебойным наконечником. Кто-то так и остался лежать в яме, пронзённый кольями. Кто-то упал лицом в снег, и снег вокруг него был чёрным от запёкшейся крови.

— Добран, — позвал Евпатий. Голос его прозвучал странно — не яростно, а скорее задумчиво. — Ты видишь?

— Вижу, боярин. — Старый следопыт остановился рядом, оглядывая поле. — Их тут… много. Очень много. И кони… гляди, сколько коней. Это не просто оборона была. Это бойня. Они положили их тут не одну сотню. И далеко не две.

Из-за его спины выступил молодой дружинник Ратибор — широкоплечий, с выбитым зубом и вечно хмурым взглядом. Он долго смотрел на поле, на ямы, на конские туши, и лицо его менялось — от ужаса к чему-то похожему на гордость.

— Это ж кто такое устроил? — проговорил он. — Это ж не просто отбивались. Это ж… это ж как на охоте. Заманили, загнали, перебили. Я такого не видел никогда. Это ж какой воевода нужен, чтобы так всё рассчитать? Ямы, колья, надолбы… Да тут каждый шаг продуман. Каждый шаг! Кто это? Кто вёл оборону?

— Не знаю пока, — ответил Евпатий. — Но я хочу знать. И я хочу с ним встретиться.

Добран покачал головой.

— Если он выжил, боярин, — сказал он, — то это тот, за кем стоит идти. Кто бы он ни был.

К ним подошли ещё двое дружинников — старый воин с седой бородой и молодой парень, почти мальчишка. Они тоже смотрели на поле и не могли отвести глаз.

— Я тридцать лет в дружине, — сказал седой. — Был на Калке. Был в булгарском походе. Но такого… такого не видел. Это не бой был, боярин. Это работа. Тот, кто это сделал, знал, как убивать. Знал, куда бить. Знал, как остановит. Я бы так не смог.

— Я бы тоже, — тихо добавил молодой.

Евпатий ничего не ответил. Он дошёл до княжеского терема. На холме, под старой берёзой, темнела свежая могила, припорошённая снегом. Рядом с ней был воткнут в землю меч. Княжеский меч, с серебряной насечкой на рукояти.

Евпатий остановился перед могилой. Долго смотрел.

— Юрий, — сказал он глухо. — Я помню, как ты стоял на стене. Ты сказал: «Возвращайся с войском. Мы продержимся». И я уехал.

Он замолчал. Ветер тронул ветви берёзы, и они заскрипели.

— Я не вернулся с войском. Я вернулся с двумя десятками. Но я вернулся. Я здесь. И я отомщу. Слышишь, княже? Я отомщу. За тебя. За всех. Клянусь тебе. Клянусь этим мечом.

Он перекрестился, опустился на колено, взял горсть земли с могилы и поднёс к лицу. Земля была холодной, мёрзлой, пахла гарью.

— Царствие небесное, княже. Ты честно бился. Теперь наш черёд.

Он поднялся и пошёл обратно.

У края пепелища, там, где начинался лес, его ждал Добран. Старый следопыт сидел на корточках и изучал снег.

— Боярин, — сказал он, поднимая голову. — Гляди.

Евпатий подошёл и присел рядом. Следы. Много следов. Но не беспорядочные, какие бывают, когда люди бегут в панике. Эти следы были организованными. Ровными. Кто-то уводил людей колонной, прикрывая раненых. Кто-то тащил волокуши. Кто-то шёл последним и заметал следы сосновыми лапами.

— Это не беглецы, — сказал Добран. — Это отряд. Небольшой, но хорошо организованный. Смотри, боярин. Здесь шли пешие. Колонной по трое, как дружинники ходят. Не толпой — строем. Здесь кони с вьюками, гружёные. Здесь волокуши с ранеными. И здесь — видишь? — шли последние. Заметали. Заметали умело. Тот, кто это делал, знал, что за ним могут пойти.

Он помолчал, вглядываясь в следы.

— Только читаются они плохо. Очень плохо. След путаный. Вон там — видишь? — они разделились на три ручья, а потом снова сошлись. Вон там — прошли по ручью, чтобы сбить со следа собак. Вон там — настелили лапника, чтобы волокуши не оставляли полос. Я сорок лет хожу по лесу, боярин, но такие следы читаю с трудом. — Он покачал головой. — След старый. Седмица прошла. Снег его почти скрыл. Но то, что осталось… работал мастер. Тот, кто знает лес не хуже меня. А может, и лучше.

Евпатий нахмурился. Кто? Кто мог это сделать? Юрий мёртв — он видел могилу. Мирослав? Старый воевода был опытным воином, но чтобы организовать такое… отход с ранеными, с женщинами, с обозом, да ещё и следы запутать так, что лучший следопыт дружины читает их с трудом? Нет, это не Мирослав. Может, кто-то из бояр? Но кто? Гостомысл? Нет, этот трус скорее сдался бы монголам. Кто-то ещё из бояр, но они никогда не были похожи на стратегов, добрыми рубаками — да, но вот так мыслить? Кто-то, кого он не знает? Кто-то, кто появился за те три месяца, что он проторчал в Чернигове, вымаливая войска у трусливого князя?

Олег? Эта мысль мелькнула и исчезла. Нет. Олег — горячий, ярый, вечно рвущийся в драку. О нём говорили: «Олег Красный вспыхивает быстрее соломы». Чтобы он организовал отход? Чтобы он увёл людей? Чтобы он спас? Нет. Это кто-то другой. Интересно, кстати, где Олег, могила был только Юрия, что с ним, пал или пленен?. Это был кто-то, кого Евпатий пока не знает. Но он хочет знать. И он узнает.

— Идём по следу, — сказал Евпатий решительно и поднялся. — Я хочу увидеть того, кто это сделал.

— Если догоним. — Добран тоже поднялся, отряхнул снег с колен. — След старый, седмица прошла. И ведёт он в такую глушь, куда я бы сам не сунулся.

— Догоним. Они в лесу. А лес — не поле. В лесу с обозом быстро не ходят.

Добран кивнул и первым двинулся в лес. Отряд Евпатия, понукая коней, потянулся следом.

Они шли почти сутки. И это оказалось еще быстро, быстро только благодаря Добрану, он со своим неимоверным чутьем и опытом умудрялся находить следы и понимать направление, но все равно, часто останавливался и изучал след. Несколько раз возвращались обратно из тупиков ведущих в болотную топь, припорошенную снегом.

Лес был тих, но не мёртв. В нём чувствовалось чьё-то присутствие — тени между деревьями, шорохи в кронах, ощущение, что за тобой наблюдают. Не враждебно, но пристально. Так смотрит лесной зверь, когда видит человека и решает: свой или чужой?

Евпатий чувствовал эти взгляды кожей — как лёгкое покалывание между лопаток. Сначала он думал, что это просто нервы. Потом заметил: Добран тоже оглядывается. Его цепкие глаза скользили по кронам, по теням между стволами, по едва заметным следам на снегу. Старый следопыт ничего не говорил, но по его напряжённой спине, по тому, как он то и дело клал руку на рукоять ножа, Евпатий понимал: их ведут. Кто-то идёт за ними. Кто-то наблюдает. Не нападает, не выходит, не подаёт голоса — но присутствует.