Внутри было сумрачно и душно. Пахло сушёными травами, которыми Отче лечил других, горьковатым дымом лучины и чем-то ещё — тем особым, сладковато-тяжёлым запахом, какой бывает в комнате тяжелобольного. Отче лежал на лапнике, укрытый старой, протёртой до проплешин овчиной. Лицо его, всегда такое спокойное, невозмутимое, теперь осунулось и пожелтело. Дыхание было тяжёлым, с присвистом, с бульканьем где-то глубоко в груди. На лбу блестели капли пота.

Ульяна сидела рядом. Она меняла холодную тряпицу на его лбу — осторожно, почти нежно, словно прикасалась не к старику, а к ребёнку.

— Княже, — прошептал монах, увидев Олега. Голос его был слабым, надтреснутым, но глаза — светлые, выцветшие до прозрачности — смотрели ясно. В них ещё теплилась жизнь. И мысль. — Ты пришёл.

— Пришёл. — Олег опустился рядом, прямо на земляной пол, скрестив ноги. Земля была холодной, но он не замечал этого. Взял старика за руку. Рука была горячей, сухой, лёгкой — почти невесомой, как птичья косточка. — Как ты, Отче?

— Отхожу, — спокойно сказал монах. И это спокойствие было страшнее любых криков. — Не держи меня. Не уговаривай. Я своё отслужил. Скольких успел — тех спас. А теперь — пора.

Олег хотел сказать что-то ободряющее — что-то из того набора пустых, но правильных слов, которые говорят умирающим. Но слова застревали в горле, как кости. Он знал, что монах прав. Без лекарств, без тепла, без нормальной еды простуда была смертельным приговором.

Вместо слов он просто сжал его руку.

— Ты много сделал, Отче. — Голос Олега прозвучал глухо. — Ты вытащил Мирослава. Ты выходил тех, кого списали бы даже лучшие лекари. Ты лечил людей, когда не было ни надежды, ни лекарств. Мы не забудем.

— Я знаю, — прошептал монах. Губы его тронула слабая, едва заметная улыбка. — Знаешь, княже… я ведь не всегда был монахом. В молодости я был воином. Ходил с князем Ингварем на половцев. Держал меч. Убивал.

Олег молчал, не перебивая.

— А потом… — Отче перевёл дыхание, и в груди у него что-то булькнуло, — потом я увидел, как горят деревни. Как плачут дети. Как умирают люди — просто так, ни за что. И я понял: мечом мир не исправишь. Нужно что-то другое. Я ушёл в монастырь. Думал — буду молиться. А стал лечить. — Он слабо усмехнулся. — Господь, видно, решил, что от меня больше толку с травами, чем с молитвами.

— Ты был прав, — сказал Олег.

— Я знаю. — Отче закрыл глаза, но через мгновение снова открыл их. — Слушай, княже. Я хочу попросить тебя кое о чём.

— О чём?

— Не хороните меня как монаха. Я не хочу лежать в земле со сложенными руками. Я хочу… — он снова перевёл дыхание, — я хочу, чтобы меня похоронили как воина. С мечом в головах. Как хоронили наши предки. Можно?

Олег сглотнул. Ком подступил к горлу.

— Можно, Отче. Я обещаю. Я найду тебе меч.

— Найдёшь, — прошептал монах. — Я знаю. Ты всегда находишь.

Он замолчал. Дыхание стало реже — вдох, долгая пауза, выдох, ещё более долгая пауза. Ульяна перестала менять тряпицу и просто держала его вторую руку. В землянке стояла тишина — та особенная, густая тишина, какая бывает только рядом с умирающими. Слышно было, как потрескивает лучина. Как где-то далеко, у ручья, перекликаются дозорные. Как снег шуршит по крыше землянки.

Потом дыхание остановилось. Совсем.

Ульяна перекрестилась и заплакала — беззвучно, скупо, одними уголками глаз. Так плачут те, кто уже выплакал все слёзы и теперь только обозначает плач, потому что душа требует хоть какого-то выхода.

Олег посидел ещё немного. Потом встал и вышел на мороз.

На следующий день Отче похоронили. Могилу рыли долго — земля промёрзла глубоко, и её пришлось отогревать кострами. Тихон сам взялся за лопату и работал молча, с какой-то особой, угрюмой сосредоточенностью. Могила вышла неглубокой, но тёплой — на дне нажгли углей, чтобы старик не мёрз.

Место выбрали у ручья, под старой елью — рядом с могилами тех, кто погиб при отступлении. Теперь здесь росло уже несколько холмиков, и ель стояла над ними, как часовой.

Олег стоял над могилой и говорил. Люди собрались вокруг — все, кто мог ходить, стоять, дышать. Даже раненые выползли из землянок, опираясь на плечи товарищей. Стояли молча, склонив головы. Пар от дыхания поднимался над толпой, как дым над полем боя.

— Он был лекарем, — сказал Олег. Голос его разносился в морозном воздухе далеко, чётко, как звон колокола. — Он был воином. Он был монахом. Он был человеком, который не бросил своих. Он спасал жизни, когда, казалось, спасать было уже некого. Он умер, помогая другим. Это лучшая смерть, какую можно представить. — Он помолчал, обвёл взглядом лица. — Он просил похоронить его как воина — с мечом в головах. Меча у нас пока нет. Но я найду его. Клянусь.

Люди начали расходиться. Для лагеря, уже пережившего боль утрат, эта смерть всё равно стала ударом — Отче был первым, кто умер не в бою, а просто от болезни, и от этого было ещё горше. Но жизнь продолжалась.

Олег повернулся к Ульяне. Она стояла у края могилы, прямая, как сосна.

— Кто теперь? — спросил он. — Кто будет лечить?

— Я, — сказала она. — Я помогала ему. Я знаю травы. Я умею перевязывать раны. Я не лекарь, княже, и никогда им не буду. Но я сделаю всё, что смогу.

— Этого достаточно. — Олег положил руку ей на плечо. — Этого более чем достаточно.

Прошло ещё несколько дней. Группы начали возвращаться. Первым пришёл Корней — привёл полтора десятка выживших из верховьев Оки. Потом вернулся Лют — из старых скитов привёл восьмерых, среди которых были два монаха, знавшие толк в травах. Потом — Щур, уставший, но довольный: у Мещёрских болот нашёл семью углежогов, которые знали лес не хуже его самого.

Последним вернулся Жданко. Он пришёл под вечер, когда солнце уже садилось за кроны сосен. Шёл пешком, ведя коня в поводу. Выглядел уставшим — под глазами залегли тени, щёки впали. Но глаза его сияли.

— Княже, — сказал он, подходя к Олегу. — Я нашёл кое-что.

Он вытащил из-под плаща меч. Старый, в зазубринах, но настоящий, боевой. Клинок был тёмным от времени, но на лезвии ещё можно было разглядеть остатки гравировки — какой-то древний узор, почти стёртый. Жданко держал его бережно, как держат не оружие, а святыню.

— Это меч Отче, — сказал он. — Он рассказывал мне перед уходом, ещё до болезни. Сказал: «В подвале, под алтарём, я оставил свой меч. Если что — забери». Я тогда не понял, к чему он это. А теперь понял. Он знал. Знал, что не выживет.

Жданко помолчал, глядя на меч в своих руках.

— Я спустился в тот подвал. Там всё сгорело — доски, ткани, книги. В углу лежало что-то бесформенное, обугленное — не разобрать, не то человек, не то просто груда тряпья. А под этим — меч. Он лежал под грудой горелых досок, и рукоять, показалось, даже была тёплой. Я вытащил его — и клинок был чист. Ни ржавчины, ни копоти. Как будто ждал.

— Он и ждал, — сказал Олег. — Пойдём.

Они пошли к могиле Отче. Холмик уже припорошило снегом, но ель стояла над ним, как часовой. Олег опустился на колено и вложил меч в могильный холм — клинком вверх, как было принято у древних.

— Вот твой меч, Отче, — сказал он. — Спи спокойно. Мы продолжим.

Жданко стоял рядом и молчал. По его щеке скатилась слеза — одна-единственная. Он смахнул её быстрым, злым движением.

_

Тур прибился к лагерю одним из первых — ещё в те дни, когда хоронили павших после отступления. Он был неразговорчив, держался особняком и говорил только о деле. Олегу доложили о нём как об умелом охотнике — он приносил дичь чаще, чем кто-либо другой, и никогда не возвращался с пустыми руками. Князь велел не трогать парня: такие люди, говорил он, сами находят своё место.

Туру было едва ли двадцать. Он двигался по лесу так, словно родился с луком в руках — бесшумно, уверенно, как зверь. Олег иногда наблюдал за ним: за тем, как он читает следы на снегу, как слушает лес, как замирает на месте, превращаясь в изваяние, прежде чем спустить тетиву. В этом была своя красота — суровая, холодная, но настоящая.