Я записал.

Рощин закрыл папку, но руку с неё не убрал.

— Ярило Сергеевич. — Голос у него был ровный. — Я не спрашиваю, зачем вам это. По нашему уговору это и не моё дело. Но я обязан сказать одну вещь.

— Скажите.

— Люди, которые меняют имя четыре раза за двадцать лет, делают это не от хорошей жизни. И не для того, чтобы их легко нашли. Если вы туда поедете — поезжайте, готовясь к тому, что вас там ждут. Не в смысле «знают, во сколько». В смысле — знают, что вы рано или поздно придёте. И продумали, как вас встретить.

Я кивнул.

— Спасибо, Дмитрий Алексеевич.

— Не за что.

— Едем на Заречную, — сказал дед, когда мы сели в машину.

— Не сразу.

Он посмотрел на меня вопросительно.

— Сначала — на Кожевенную. К старой аптеке Светлова.

— Зачем? Она закрыта двадцать лет.

— Хочу посмотреть, как он работал тогда. У алхимии есть почерк. Если узнаю старый, узнаю и свежий.

Дед недовольно крякнул, но Гавриилу кивнул.

Кожевенная оказалась узкой и кривой, и упиралась она в овраг. Дома по обе стороны стояли старые, перекошенные, и через один зияли заколоченными окнами. Когда-то тут шумела ремесленная торговля. Теперь осталось тихое разорение.

Аптека Светлова была третьей от угла.

Вывеска давно слетела, от неё остались только ржавые крюки над дверью. Окна забиты досками крест-накрест. На двери висел амбарный замок, и петли под ним порыжели от ржавчины.

Я вышел. Дед выбрался следом.

Гавриил остался за рулём и развернулся носом к выезду — на случай, если уезжать придётся быстро.

Я подошёл к двери и положил ладонь на доску.

Закрыл глаза и включил зрение.

Честно говоря, я не рассчитывал увидеть здесь ничего. Двадцать лет — большой срок для магического следа, обычно он выгорает за пять-семь.

Но Светлов работал плотно, и след держался.

Но Светлов работал плотно. Серьёзно.

Стены аптеки светились — едва-едва, как угли в потухшем очаге, зажмуришься — пропадёт. Но если смотреть внимательно, видно было всё: следы тигля у северной стены, контур большого чана для настаивания у южной. Тонкие линии трубок.

А в самом центре комнаты висела структура.

Я узнал её сразу.

Шесть нитей, скрученных в характерный двойной завиток. Тёмно-серые, почти чёрные, с прожилками гнилого зелёного по краю.

Этот завиток я уже видел.

Две недели назад, в собственной крови.

Тот самый яд. Та самая структура. Не похожая. Та же.

— Он, — тихо сказал я.

— Что?

— Это его рука. Тот, кто меня травил, учился вот здесь. И был тем же человеком.

Дед стоял рядом. Он не видел того, что видел я. Но он мне верил.

— Сволочь, — сказал он.

Просто, без интонации.

Я отнял ладонь от доски и хотел уже идти, но что-то меня остановило.

Я нагнулся.

Между нижним краем двери и порогом была щель в палец шириной. Сквозь щель внутрь свет не пробивался — внутри было темно. Во внутри лежал чей-то след.

Кто-то приходил сюда. Недавно. Не позже трёх-четырёх дней назад.

— Дед.

— Вижу.

Он наклонился, посмотрел.

— Сам Светлов?

— Не знаю. Но кто-то у него с этим домом связь сохранил.

Не успел я это сказать. Как на меня кто-то наставил пистолет. Это светлов. Есть один плюс не придется его искать.

…

Буду рад, кто подписался на мой аккаунт. Тут будут выходить новые книги.

Первым я увидел не человека, а ствол.

Револьвер смотрел мне в лицо с расстояния в полтора метра. Ну что я могу сказать, неприятно, когда на тебя кто-то так наставляет пистолет.

Мушка ходила вверх-вниз, мелко, на полпальца. У него рука дрожала. Только не от страха, это прям сто процентов.

— Руки от двери. Оба.

Голос был сухой и старый, с трещиной посередине, но приказ в нём стоял твёрдо.

Я отнял ладонь от доски и поднял руки на уровень плеч. Дед за спиной шевельнулся, и я, не оборачиваясь, поймал его за рукав и придержал.

— Стой, дед.

— Ярило…

Человек вышел из-за угла целиком. На вид ему все восемьдесят у него было серое лицо в глубоких складках, седая щетина клоками, пальто с чужого плеча. Кисти рук торчали из рукавов жёлтые, с истончённой кожей, сквозь которую проступали жилы.

— Какая встреча, — сказал я.

Он даже не моргнул.

— Молодой, а наглый такой. — Ствол чуть повёл вбок, отмеряя мне направление. — Оба к двери. Ты первый, старик вторым. Дёрнешься — стреляю в старика, потому что он ближе и бегает хуже.

Дед за плечом коротко выругался.

— Владимир Петрович, — не оборачиваясь, произнёс Светлов, — ты и в молодости языком работал быстрее, чем головой. Иди давай.

Он шагнул вперёд и носком сапога поддел нижнюю доску, забитую крест-накрест поперёк входа. Доска отошла вместе с гвоздями — сидела на четырёх, и все четыре были короткие, вбитые не до конца. За ней открылась щель, в которую человек протискивался боком.

— Внутрь.

— Замок амбарный, — заметил дед.

— Замок висит для дураков, поэтому полезайте.

Я пошёл первым, потому что спорить с человеком, у которого оружие, сейчас — это безумие, пускай даже если у него руки трясутся.

Протискиваться пришлось боком, задев плечом косяк, и в лицо сразу дохнуло холодом.

А запах тут стоял застарелой кислятиной, какая остаётся в помещениях, где долго и всерьёз варили.

Дед пролез следом, ворча. Светлов вошёл последним и задвинул доску за собой одним движением.

Мне это не нравилось.

Когда он окончательно задвинул доску. Внутри стало темно. Он чиркнул спичкой, поднёс к фитилю оплывшего огарка на прилавке, и комната выступила из мрака.

Я увидел стандартную картинку для лабораторий в этом мире: кривые полки без склянок, чугунная тренога у северной стены, чан у южной, и на всём этом слой пыли в палец толщиной.

Револьвер он опускать не стал.

— Вы меня искали, поздравляю, дальше-то нашли что?

Вот тут я и включил зрение. Это было странно, что он с трудом держал пистолет. Нужно подтвердить свою догадку.

Мир померк и поблёк. Такого я ещё не видел.

У любого живого существа нити тянутся ровно. У него же нитей почти не осталось. Единственная серая жила тянулась от сердца к правому плечу, другая обрывалась, не дойдя до кисти. Всё остальное превратилось в сухие, ломкие обрубки, как трава на выгоревшем поле, где огонь пронёсся ещё в позапрошлом году и с тех пор ничего не росло. А в середине, там, где полагается быть ядру, лежал двойной завиток.

У него было выжженное ядро, как у меня.

— Ты не выстрелишь, — сказал я и опустил руки.

Ствол дёрнулся вверх.

— Проверим?

— Незачем. — Я смотрел ему в лицо, а видел то, что под лицом. — У тебя ядро выжжено. Полностью. Правая половина держится на одной жиле, левой нет вообще. Кисти рук ты уже не чувствуешь. Дай угадаю: тебя по ночам сводит икры, а к утру отпускает. Ешь мало, потому что после еды становится хуже, и ты решил, что дело в желудке.

Дед за плечом перестал дышать.

Светлов молчал. Огарок на прилавке потрескивал, и тень старика лежала на стене неровно, вздрагивая вместе с пламенем.

— Ты этого видеть не можешь. — Он произнёс это тихо и почти без выражения.

— Могу.

— Ну как?

— Я вижу шесть нитей и двойной завиток, — перебил я. — У меня только начальная стадия. А у тебя все распущенно. Я тоже ищу решение этой проблемы.

Он держал револьвер ещё секунды три.

Потом рука пошла вниз. Не рывком, а как опускается что-то тяжёлое, когда его наконец разрешили поставить. Ствол уткнулся в полу пальто, и пальцы разжались не до конца — оружие так и осталось висеть в руки.

Он смотрел на меня, и в глазах.

Было другое, и я узнал это сразу, потому что видел сотни раз с той стороны стола.

Так смотрит человек, которому двадцать лет никто не говорил, чем он болен.