Сторона обвинения эту норму не учла.

Поверенный приоткрыл рот. Голубев поднял руку, не поворачиваясь к нему.

— Продолжайте.

— Второе. — Рощин положил следующий лист на судейский стол. — Прошу приобщить к материалам дела показания Степана Афанасьевича Горина и Прасковьи Никитичны Ореховой, проживающих по Губернской улице. Оба наблюдали произошедшее с расстояния пятнадцати метров. Оба подтверждают под личную подпись: машина господина Травникова был заблокирован намеренно, а несколько человек подошли к нему первыми.

Голубев взял листы. Читал медленно.

Зал молчал.

Поверенный Волкова написал что-то на клочке бумаги и передал помощнику. Тот поднялся, изобразил, будто выходит за водой, и покинул зал через боковую дверь.

Я наклонился к Рощину.

— Записку заметили?

— Заметил. Пристав уже в курсе.

Дед не шевелился. Только сдвинул ближе к ноге — маленький жест, означавший, что он тоже всё видел.

Голубев отложил бумаги.

— Господин Рощин, свидетели прошли установленную процедуру?

— Показания нотариально заверены вчера вечером. Подписи подлинные, личности подтверждены.

— Сторона обвинения с материалами ознакомлена?

Поверенный встал.

— Никак нет, ваша честь. Документы представлены сегодня, без предварительного уведомления.

— Это право защиты. — Голубев закрыл папку. — Объявляю перерыв на тридцать минут. Сторона обвинения вправе изучить поступившее.

Он поднялся и вышел.

Рощин сразу повернулся ко мне.

— Держимся. Но это только начало.

— Что дальше?

— Посмотрим, что они успеют за полчаса. Человек с запиской уехал на автомобиле Мякишева. Появятся новые документы или свидетели — это нарушение регламента, и я заявлю отвод сразу.

Дед тронул меня за локоть.

— Ну?

И усмехнулся одним углом рта.

— Я же говорил, не волнуйся. У деда всё схвачено.

Прокурор вошёл в зал, когда до конца перерыва оставалось минуты три.

Шёл он медленно, глядя прямо перед собой, и не оборачивался ни на скамьи, ни на дверь. Невысокий, сухощавый, лет пятидесяти.

Тёмный сюртук без единой морщины. Волосы зачёсаны назад с военной аккуратностью.

Дед стоял пр

Он остановился в метре от нас.

— Владимир Петрович, — произнёс он ровно.

— Константин Эдуардович, — ответил дед с той же интонацией.

Они знали друг друга судя по интонации. Давно. И, судя по отсутствию рукопожатия, не лучшим образом.

Прокурор перевёл взгляд на меня.

— Значит, вы и есть молодой Травников.

— Он самый.

— Слышал о вас. — Он помолчал секунду. — От разных людей.

Это могло означать что угодно. Я предпочёл не уточнять.

Рощин встал рядом со мной и представился коротко. Прокурор скользнул по нему взглядом и снова посмотрел на деда.

— Я уже думал, что опоздаю.

— Куда опоздаешь?

— Поговорить с тобой до заседания. — Прокурор чуть понизил голос. — Отойдём.

Дед не двинулся с места.

— Всё, что ты хочешь сказать мне, можешь говорить при внуке и его адвокате.

Прокурор смотрел на него несколько секунд. Потом слегка кивнул.

— Хорошо. — Он снял перчатки и сложил их в карман. — Дело против вашей семьи сегодня не закроют.

— По какой причине? — спросил Рощин.

— По той причине, что вчера вечером в прокуратуру поступил второй пакет документов. От Мякишева. — Константин Эдуардович произнёс это без особой интонации, как погодную сводку. — Заявление об ущербе деловой репутации, поданное от имени торгового дома. Плюс показания ещё трёх свидетелей, которые якобы видели, как ваш эликсир использовался в целях нападения, а не защиты. — Он посмотрел на меня. — Новые свидетели появились ночью. Все трое — люди Мякишева. Но формально их показания приобщены к делу. Также, что на тебя напали и ты защищался с помощью ножа. А не наоборот.

Рощин открыл портфель и начал быстро листать бумаги.

— Это можно оспорить. Нужно время на проверку.

— Сколько времени нужно?

— Трое суток. Максимум пять.

Дед посмотрел на него.

— Это реально?

— Реально. Если Голубев согласится на перенос заседания по процессуальным основаниям. — Рощин убрал блокнот в портфель. — Голубев — человек осторожный. Если я покажу ему, что новые свидетели не прошли проверку, он не захочет связываться с делом, которое может аукнуться ему лично.

Выполнимо. По крайней мере, на бумаге.

Голубев сел за стол. Следом вошёл Константин Эдуардович и устроился в дальнем конце зала.

— Продолжаем. Защита готова?

— Готова.

Рощин поднялся.

Полтора часа он раскладывал наше дело по кускам. Показания брал по одному и вытряхивал из каждого всё до последней мелочи: с какой стороны человек подошёл, что успел увидеть, кому рассказал первым. Поднял на свет связи свидетелей с торговым домом. Приложил показания с Губернской дороги.

Голубев слушал и время от времени записывал.

Потом Рощин заявил ходатайство о переносе.

— Обоснование?

— Свидетелей обвинения никто не проверял. Показания легли в дело с нарушением срока. Прошу трое суток на опровержение.

В зале стало тихо.

Голубев не отрывался от бумаг. Слишком долго для человека, который уже всё решил.

— Ходатайство принято, — сказал он. — Заседание переносится на пятницу. Обе стороны представляют полный пакет к девяти утра.

Волков что-то зашептал своему защитнику, наклонившись к самому уху.

Тот что-то ответил. По выражению лиц обоих было понятно не тот результат, на который они рассчитывали.

Рощин закрыл портфель. Дед, вздохнул с видом человека, которому только что перенесли скучное мероприятие.

Я встал.

Трое суток на то, чтобы Рощин проверил свидетелей.

Вполне выполнимо. Если ничего не изменится.

Мы вышли в коридор. Рощин сразу отошёл в сторону с каким-то листом — что-то подписывать у пристава. Дед шёл рядом со мной.

— Ты давно знаком с прокурором и с адвокатом — сказал я, когда мы отошли достаточно далеко.

— С Константином Эдуардовичем? Лет тридцать. — Дед помолчал. — Мы не друзья. Но уважаем друг друга. Это другое. А с Рощином, я когда-то его спас от болезни, поэтому он решил нам помочь.

— Ясно. А прокурор поможет?

— Он уже помог. Пришёл предупредить. — Владимир Петрович посмотрел на меня. — Больше не проси.

Я понял. Этого достаточно.

У выхода нас ждал Гавриил. Он стоял у стены и при виде нас с дедом выдохнул с таким облегчением, что было слышно на три метра.

— Живые, — сказал он.

— Пока, — ответил дед невозмутимо.

Мы вышли на Соборную площадь.

Три дня. Мякишев потратил их с пользой: лжесвидетели, чиновник в канцелярии, заявление об ущербе репутации. Системная работа. Дорогая. Хорошо организованная.

— Ты знаешь знаешь, где находятся ближайшие лавки Мякишева?

Дед посмотрел на меня с тем особым прищуром, который означал живой интерес при полном внешнем спокойствии.

— Одна на Купеческой. Вторая у Речного рынка. Почему тебе, именно сейчас интересно?

— Просто интересуюсь географией города.

Дед помолчал секунду.

— Конечно, — сказал он без всякого выражения.

Рощин, стоявший рядом, предпочёл в этот момент изучить содержимое своего портфеля.

Мы вернулись в лавку. Гавриил сразу принялся докладывать — за утро зашли двое, один купил жаропонижающее, второй интересовался составами от суставов. Я кивал, слушал и одновременно шёл через торговый зал прямо в подвал.

Дед спустился следом. Осмотрел полки, стол, расставленную посуду — так осматривают место боя после того, как оно осталось позади.

— Что ты задумал? — спросил он.

— Ничего противозаконного.

— Это не ответ на мой вопрос.

Я взял чистую колбу и поставил на стол.

— Мякишев хочет закрыть лавку. Через суд не вышло, через инспекцию попытается снова. Значит, пока Рощин занимается свидетелями, нужно дать Савелию что-нибудь другое, о чём думать.

Дед стоял у полки в подсобке при лавке и наблюдал с выражением человека, который ещё не решил, считать происходящее безумием или хорошей идеей.