И он знал про дефект. Вот это было хуже всего остального.

Это было и страшно, и, чего уж там, в каком-то смысле лестно. Это был настоящий профессионал.

— Готово, кажется.

— Процеди. Через чистую тряпицу — вон та висит. Быстрее.

Жидкость получилась золотисто-коричневой, мутноватой, с запахом земли и горьких трав.

Вид не внушал ровным счётом никакого. Никакого тебе магического зелья с лазурным свечением: мутная жижа из того, что нашлось под рукой, собранная на коленке умирающим человеком.

Но лучшего я из этих ингредиентов не собрал бы при всём желании.

— Всё? — Гавриил смотрел на кружку с нескрываемым ужасом. — Вы… это будете пить?

— Нет, — сказал я. — Буду украшать интерьер.

И залпом выпил, не отрываясь. Если остановлюсь, вряд ли смогу выпить заново эту жидкость.

На вкус было как земля, чувствовалась горечь полыни. Мерзость та ещё.

Желудок немедленно попытался вернуть всё обратно, поднял горло толчком, и я сжал зубы и переждал. Рвотный спазм удержался на одной силе воли и трезвом соображении, что второй порции не существует.

Гавриил замер с ковшом в руке и ждал. Смотрел, что будет происходить дальше. Тут были два варианта: либо я сейчас коньки отброшу, или противоядие сработает.

Сначала ничего не происходило

Потом пришло тепло, и я узнал его сразу. Так начинает работать средство, когда оно попало точно и начинает бороться с ядом.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Работает, чёрт возьми.

И ровно в этот момент меня выгнуло дугой.

Я не успел ничего понять. Тело просто рухнуло с табурета на земляной пол. Гавриил что-то кричал, хватал меня за плечи, но ответить я не мог. Внутри шла война. Зелья против яда. Повреждённое ядро, вперемешку с отравой, сопротивлялось противоядию, не хотело принимать помощь.

Лёгкие начали отказывать.

Сердце забилось хаотично, судорожно — и вдруг замерло. Полная тишина внутри, растянутая на одну бесконечную, тягучую секунду.

Напоследок успела мелькнуть странно спокойная мысль.

Слишком примитивная смерть для Люциана Вергаста, он заслуживал смерти поизящнее.

Темнота.

Когда очнулся, я понял. Сердце билось сбивчиво, будто старый часовой механизм, который вот-вот остановится. Воздух с хриплым свистом рвался в легкие, наполняя их с трудом. Боль было не такая уж сильная, видимо остались частички яда.

— БАТЮШКИ СВЕТЫ! ЖИВОЙ!

В поле зрения увидел заплаканное лицо Гавриила — глаза красные от недосыпа, по щекам бегут слезы. Впервые увидел, чтобы за меня кто-то так переживал. Но только есть одна проблема. Он колотит меня по щекам с такой отчаянной силой, что, будь я хоть чуточку слабее, эти удары могли добить меня.

— Живой, — прохрипел я. — Перестань меня бить. Я только что пережил отравление, не хватало ещё умереть от твоих ударов.

Он, похоже, не расслышал мои слова просто вцепился в мои плечи и держал, судорожно всхлипывая. Видно было, что он не отходил от меня целые сутки. Я думаю, такого товарища нужно ценить.

Я пошевелил рукой. Получилось. Единственная хорошая новость металлический привкус ушел, осталась только горечь полыни, но уже была приглушённая и фоновая.

Мое паршивое зелье. Сработала. В прошлой жизни я бы первым делом сжег алхимика, который сварил бы такой. Но жизнь штука ироничная.

Это зелье меня спасло.

Иногда даже я себя удивляю.

— Помоги сесть, — сказал я Гавриилу.

Он помог. Мир не поплыл. Хороший знак.

Я посмотрел на свои бледные руки. Живые. А ещё кому-то очень мешающие. Хватило одного дня в новом теле, чтобы кто-то решил от него избавиться. Это либо очень плохая новость, либо очень хорошая, потому что нападают только на тех, кого боятся.

В моем случай просто кому-то мешает, что я жив.

— Спать, — решил я вслух. — Сначала спать. Потом разберёмся со всем остальным.

Проснулся я в своей спальне.

Грубые балки потолка. Мутное стекло в окне. Запах пыли, старого дерева и той особой пустоты, которая бывает в домах, где давно не было по-настоящему весело.

Я сел. Голова закружилась. Тело болело, но слушалось. Это мой второй день Рождения. Конечно, Люциана Вергаста, не так просто убить. Но сейчас, я в чужом теле.

И я был чертовски голоден.

— Гавриил!

Дверь открылась почти мгновенно — он явно дежурил под ней.

Гавриил вошел держа в руках деревянную миску и ломоть хлеба. Когда он увидел меня сидящим, лицо вмиг просветлело так искренне, что мне даже неловко.

— Ваше благородие! Вы очнулись!! Я же думал, что все

Гавриил это такой редкий тип людей, которых нужно ценить. Я в этом убедился.

— Что в миске?

— А? — он смешался. — Похлёбка с луком. Хлеб ещё. Больше нечего, запасы совсем.

— Давай сюда

Похлебка оказалась слишком жидкой, почти водянистой, а хлеб слишком грубым. Но я ел молча и методично. Сейчас нужны любые калории. Нужно дать телу восстановиться после отравления.

— Сколько я спал? — спросил я, отламывая хлеб.

— Сутки. Почти ровно

— Кто-нибудь приходил? Спрашивал обо мне?

— Никого, ваше благородие. Тихо.

Никто обо мне не спрашивал целые сути. Никто не интересовался мною.

Я особо никому нужен. Тогда вопрос зачем меня травить?

Да ещё так профессионально изготовить яд.

Я отставил миску.

У меня много вопросов теперь.

— Гавриил, садись. У меня есть пару вопросов.

Он сел на табурет, держался прямо, руки положил на колени, словно находился на приеме у важного господина. В этом была какая-то трогательная старомодность. Помню, когда ко мне приходили на прием за зельями, могущественные аристократы тоже так стояли.

— Расскажи мне про положение дел в роду. Как они обстоят на самом деле, без прикрас.

Он немного помолчал, подбирая слова. А потом заговорил едва слышно, видно было, что ему тяжело рассказывать эту историю

— Вы последний, ваше благородие. Последний Травников в прямой линии.

Пауза. Я кивнул — продолжай.

Короче говоря, последняя надежда в роду.

— Отец ваш, барон Сергей Владимирович, и матушка, графиня Анна Михайловна, исчезли три года назад. Они уехали Вятку, не рассказали зачем и почему, и там исчезли. Без следа, ни вести. Искали по всей губернии и так не нашли.

Странная история. Выходит, не я один кому-то поперек дороги встал, получается вся семья не угодила и решили добить последнего.

В его голосе звучала та самая горькая, скорбь видно, что для него это были не чужие люди.

Я почувствовал, как в груди что-то сжалось. Тоска предыдущего хозяина тела, которая никуда не ушла вместе с ним.

— Дядя? Другие родственники?

— Барон Фёдор Сергеевич уехал на север полгода назад. Без писем. Остальные разъехались ещё раньше, как дела пошли под откос. — Он чуть помолчал. — Люди так устроены, ваше благородие. Пока корабль плывёт — все на борту. Как начинает тонуть — вдруг у всех срочные дела на другом берегу.

В этом, мире аристократы стояли на вершине.

Есть строгая иерархия, благородные, так сказать. Те роды у которых есть магическая сила, им присваивают различные титулы. За службу императору.

Что, не говоря, в моем мире тоже сила решила. Только у нас отменили рабство как сто лет назад.

— Дед — барон Владимир Петрович — где?

— Путешествует. Уехал на неделю. Но он вернётся, я уверен. Как узнает про отравление — примчится.

— Хорошо. Теперь про лавку. Родовая лавка — давно закрыта?

Гавриил как-то разом погрустнел.

— Три года, ваше благородие. Люди не идут.

— Почему именно перестали идти? Что случилось с зельями — конкретно?

Он удивился вопросу. Видимо, раньше Ярило таких вещей не спрашивал.

— Ну варят по рецептам, всё правильно. Трава нужная, время соблюдено. А на выходе просто вода. Без силы. Или того хуже иногда может получиться легкий яд. Несколько человек отравились. Поэтому слухи, пошли по всей империи, что ваши эликсиры теперь особо не лечат.