— Дягиль, — повторил он. — Дягиль и омела. Ты мою работу разобрал деревенским дягилем.

— Не разобрал. Придержал.

— Всё равно не мог. — Смех кончился так же резко, как начался. — Восемнадцать лет мальчишке, книг не открывал, ядро вдребезги. Кто тебя учил?

Вот здесь и надо было ответить.

Я подумал ровно секунду — и решил, что не буду. Не из скрытности. Просто человеку, который держит в тебя ствол, не рассказывают того, что он потом сможет продать.

— Никто, — сказал я. — Так вышло.

— Не бывает, чтоб так вышло.

— Со мной вышло.

Светлов долго смотрел на меня.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Не хочешь — не говори. Только знай: я это и без тебя понял, как ты про мои икры сказал. Через дверь такое не видят. И через стену не видят. Так видят те, кто сам оттуда возвращался.

Он помолчал.

— А раз ты оттуда возвращался — слушай дальше, всё равно уже некому будет.

Дед у чана шевельнулся, но промолчал.

— Проклятия на вашем роду нет, — сказал Светлов.

Я не сразу понял, что услышал.

— Что?

— Нет никакого проклятия. — Он произнёс это устало, как повторяют старую очевидность, которую все вокруг упорно не желают принимать. — Двести лет по губернии ходит байка: Травниковы, мол, короткого веку, ядра ломаются, дети хилые. Хорошая байка. Удобная. Ни один лекарь не станет искать причину там, где уже назвали проклятие.

— Тогда что?

— Состав.

Он поставил револьвер рядом с собой на прилавок. Не убрал, но поставил — ствол смотрел в стену.

— Медленный состав. Очень медленный. Он не травит, он подтачивает — не человека, а связку между человеком и его силой. Одно поколение получает малую долю и живёт до шестидесяти. Второе получает уже с рождения, потому что мать носила его в себе, — и живёт до сорока. Третье, — он посмотрел на меня, — третье родится с трещиной в ядре, и трещина эта не оттого, что кто-то тебя в детстве уронил.

Я сидел и считал.

Дед. Отец. Я.

Три поколения.

— Как вводили? — спросил я, и голос вышел не мой.

— В том и красота. — Светлов дёрнул углом рта. — Не в еду. Еду меняют, повара меняют, посуду бьют. В еде долго не продержишься. Вводили через то, к чему ваш род прикасается каждый день из года в год и что никому в голову не придёт проверять. Через ремесло.

— Через что именно?

Он не ответил прямо.

— Твой отец до этого дошёл, — сказал он вместо ответа. — Сам, без меня. В девятьсот первом. Он пришёл сюда, на Кожевенную, вот к этой самой двери, и сказал: «Антон, я знаю, что это не порча». — Старик посмотрел на свои руки. — Я тогда должен был его убить. Мне велели. Я не смог, и он ушёл живой.

— Куда ушёл?

— В Вятку. — Светлов поднял голову. — И там пропал, потому что дошёл до конца цепочки. Не до Костомарова. До первого.

В доме было тихо, и мне казалось, что я слышу, как оседает пыль.

— Значит, отец жив? — тихо спросил дед.

— Не знаю, Владимир Петрович. Двадцать лет не знаю.

Я поднялся с табурета.

Не резко — медленно, по-стариковски, обеими руками упершись в колени, чтобы это выглядело как усталость, а не как рывок. Светлов проследил за мной взглядом, но за револьвером не потянулся.

— Осталось одно, — сказал я. — Ядро. Ты своё двадцать лет держишь на честном слове. Значит, ты искал, чем его починить.

— Искал.

— Нашёл?

— Нашёл. — Он усмехнулся, и вышло страшно. — Слеза феникса.

Я замер.

— Пепельная Жаровня, — продолжил Светлов, глядя мимо меня. — Пепельный хребет, северная щель. Кристаллы у самого метеорита, прозрачные с красным. Больше ничего на свете выжженное ядро не перезапускает. Ни одно зелье, ни один обряд, ни один храм. Я двенадцать лет читал всё, до чего дотянулся, и вывод один.

— Ты туда ходил.

— Ходил. — Он кивнул медленно. — В девятьсот шестом. Дошёл до третьей гряды, до самого тумана. Дальше не смог. — Он поднял жёлтые кисти и повернул их к свету. — Там жар не снаружи, парень. Там жар изнутри. Он в тебе твою же силу поджигает, а у меня её и так с горсть было. Я развернулся за версту до цели и полз обратно четыре дня.

— И больше не пробовал.

— Нечем пробовать стало.

Он смотрел на меня, и я вдруг увидел то, чего не видел до сих пор: он не жалел. Он просто знал ответ на свой вопрос и знал, что ответ ему не по карману.

— А ты пойдёшь, — сказал Светлов.

— Пойду.

— И сдохнешь.

— Возможно.

— Точно. — Он взял револьвер с прилавка. — Впрочем, теперь уже не важно.

Огарок на прилавке догорел до основания и погас, и в темноте я слышал только два звука: как скрипит табурет под дедом и как тяжело, с присвистом, дышит человек с револьвером в четырёх шагах от меня.

Темнота держалась недолго.

Светлов чиркнул второй спичкой, не выпуская револьвера, и запалил лампу на прилавке — стеклянную, с закопчённым колпаком. Свет пошёл ровнее и шире, и я наконец увидел комнату целиком: полки, тренога, чан, а под чаном на полу тёмное пятно, въевшееся в доски намертво.

Он поставил лампу и сел на край прилавка. Ствол на колене, дулом в мою сторону.

И вот тут он на секунду отвлёкся — глянул на лампу, потому что фитиль стрельнул искрой, и рука с револьвером ушла вбок вместе с головой.

Полторы секунды.

Пузырёк из левого кармана был у меня в ладони ещё до того, как я успел подумать. Большим пальцем сорвать пробку, шаг влево, чтобы дед остался за спиной, и бросок не в человека, а под ноги — в пол, в пыль, чтобы разлетелось широко.

Стекло лопнуло.

Облако встало сразу, густое и белёсое, и рвануло вверх по ножке прилавка. Светлов задохнулся на середине вдоха, дёрнулся назад, и револьвер грохнул — в потолок, в темноту, и с балки посыпалась труха.

— Дед, к стене! Не дыши!

Я успел зацепить его за плечо и вжать в угол у чана, где воздух ещё был чистый.

Светлов кашлял и вслепую шарил рукой по прилавку, сбивая на пол пустые склянки. Лампа качнулась, но устояла.

— Ах ты…

— Дышать через рукав! — рявкнул я. — Оно не ядовитое, я не идиот! Три минуты, и отпустит!

А потом хлопнула доска у входа.

Не отошла — вылетела вместе с гвоздями, и звук был такой, будто ломали не доску, а сам дом. В проём боком, быстро, без единого лишнего движения втиснулся человек в тёмном пальто.

Лица я не разглядел. Лампа стояла у него за спиной, и на меня из проёма надвигался чёрный силуэт с прямыми плечами.

Но узнал я его раньше, чем понадобилось лицо.

По запаху.

Сквозь мою белёсую дрянь, сквозь пыль, сквозь пороховую гарь от выстрела в потолок пробилась та самая вонь — сладковатая, тухлая, ни с чем не спутаешь. Я варил её две недели назад собственными руками, специально подбирая так, чтобы держалась на коже месяцами.

Подобрал на совесть.

Ворон стоял в двух шагах, и я успел одну мысль.

Он пришёл за мной. Ему так удачно повезло, что у его ног стоял револьвер Светлова.

Дед лежал в углу за чаном. Светлов хрипел на прилавке.

А Ворон подобрал ствол и прицелился в меня.

Он взял револьвер и навёл прямо на меня. Курок пошёл назад. Барабан провернулся с сухим щелчком. И в этот момент от прилавка метнулась тень. Ворон этого не заметил.

— Ну что? Удачный у меня день. Пристрелю ублюдка, который навел на меня такой запах.

— А если ты меня пристрелишь, как избавишься от запаха? — с усмешкой спросил я.

— Разберусь.

Он быстро взвел курок. Его палец оказался прямо на спусковом крючке. Одно движение — и меня не станет.

Ну тут Светлов, не знаю, что на него нашло.

Он рухнул вперёд, не видя ничего, задыхаясь, инстинктивно в сторону, откуда донёсся звук взводимого курка.

Ворон повёл стволом на шум, но не успел среагировать.

Старик врезался в него плечом, и обоих отбросило на стеллаж у северной стены. Полки треснули, сверху посыпалась труха.

Он вцепился в руку с револьвером обеими жёлтыми клешнями и повис на ней.