Секунды три я честно думал, что на этом всё и кончится. Что старик сядет на пыльный табурет, выдохнет и начнёт говорить сам.

Не угадал.

Он моргнул, и то, что было в глазах, ушло обратно под серую корку. Рука поднялась, и ствол снова смотрел мне в переносицу — теперь с четырёх шагов, откуда я его точно не достану.

— Складно излагаешь, — сказал он. — Складно и не вовремя. Но вас это не спасет.

Я не двинулся.

В левом кармане пальто у меня лежали два пузырька. В правом — третий, но третий требовал восьми секунд на реакцию, а восьми секунд мне никто не даст. А вот левый ближний — полторы. Полторы секунды и шаг вбок, чтобы дед не попал в облако.

Значит, нужен момент, когда ствол уйдёт с линии. Хоть на мгновение.

Пока его не было, я работал языком.

— Не вовремя для кого?

— Для тебя. — Он повёл дулом, показывая мне на табурет у стены. — . Оба садитесь. Старик, ты туда, к чану, и руки чтоб я видел.

Дед сел. Табурет под ним скрипнул на весь дом.

Я садиться не стал.

— Стрелять здесь будешь? — спросил я. — В доме, где двадцать лет твой след на стенах? Тебя по этому следу и найдут.

— Может быть, — согласился он спокойно. — Ну через месяц. А к тому времени мне уже будет всё равно.

Логично. Обидно, но логично.

— Тогда объясни хоть, за что. Раз уж мне всё равно недолго осталось.

Светлов посмотрел на меня внимательно, и в углу рта у него дёрнулось что-то, отдалённо похожее на усмешку.

— Хочешь послушать перед смертью?

— Хочу понять, кто меня травил три недели назад. Профессиональный интерес. — Я всё-таки сел, медленно, не отрывая от него взгляда. — Работа была хорошая. Не оценить не могу.

Вот тут его проняло.

Я и не льстил, состав действительно был собран умно.

Он опустил ствол на ладонь свободной руки, придерживая, чтобы не ходил.

Светлов долго, думая, смотрел на меня. Пытаясь понять, что тут происходит. И потом молча кивнул и начал рассказывать.

— Ладно. Слушай, коли просишь. Всё равно рассказывать больше некому, а тебе уже без разницы.

Дед у чана сидел не шевелясь.

— Этот яд я варил еще отцу твоему, я варил в девяносто седьмом., — начал старик. — Первый раз. Он тогда думал, что желудком мается, и пил мою же настойку от желудка. тОн Три года пил.

— Ты ему её и продавал.

— Продавал. Через третьи руки, но продавал.

Он сказал это ровно, как читают опись имущества.

— А три недели назад — тебе. Тот же корень, та же прошивка, только доза под мальчишку с разбитым ядром. Тут ошибиться нельзя было: у тебя ядро битое, оно само половину работы делает, и если переложить — умрёшь за час, а надо было, чтоб за сутки и похоже на припадок. Я считал трое суток.

— Считал хорошо, — сказал я. — Не сработало.

— Вижу, что не сработало. Второй раз в жизни.

— А первый?

Он помолчал.

— На себе.

Огарок затрещал и просел, и тень на стене дёрнулась.

— Ты спрашиваешь, кто заказывал. — Светлов перехватил револьвер поудобнее. — Заказывал Костомаров. Григорий Фёдорович. Инспектор Аптекарской.

Дед у чана резко поднял голову.

— Костомаров лицензию у тебя и отобрал, — сказал он. — Я помню.

— Отобрал, — согласился Светлов. — А ты, Владимир Петрович, никогда не думал, за что?

— За то, что напортачил.

Светлов тут мотнул головой.

— Нет, не за это

Он произнёс это без гордости. Просто как факт, который его самого давно уже не радовал.

— Он пришёл ко мне в марте, — продолжил старик. — С проверкой. Посидел, посмотрел книги, всё чисто. А потом сказал: «Антон Павлович, вы человек с руками. А человеку с руками бумага только мешает». Я не понял тогда, что он имеет ввиду.

— Он тебя не наказал, — медленно сказал я. — Он тебя купил.

— Он меня купил.

Светлов посмотрел на свои жёлтые пальцы, сжимающие рукоять.

— Без лицензии я никто. Ни лавку открыть, ни в артель наняться, ни рецепт выписать. Любой городовой берёт меня за шиворот и ведёт куда надо, и я не докажу ничего, потому что доказывать нечем. — Он поднял глаза. — А с бумагой у него в столе я живу. Работаю, ем, сплю в тепле. Только работаю на то, что он скажет.

Я молчал и считал не годы, а секунды. Он продолжал говорить, постепенно ослабляя хватку правой руки. Ствол его оружия уже не целился мне в лицо, а смотрел в грудь. Я ждал, когда он опустит оружие ещё ниже. Пузырёк в левом кармане, как я его положил, всё так же лежал горлышком вверх.

Рано. Ещё рано.

— Костомаров сам не решает, — сказал я вслух, чтобы он продолжал. — Инспектор третьего разряда не станет двадцать лет травить купеческий род ради удовольствия.

— Не станет.

— Тогда кто?

Светлов усмехнулся. Первый раз по-настоящему, и вышло это криво.

— А ты, я смотрю, и правда соображаешь. — Он покачал головой. — Ладно. Не только Мякишев над ними стоит. А еще куча лекарских родов.

— Семь, — повторил дед. — Ровно тогда Костомаров и ушёл из палаты к нему в торговый дом.

— Ушёл, — кивнул Светлов. — Только не ушёл он, Владимир Петрович. Его перевели. Как перевозят стол из одной комнаты в другую, когда так удобнее.

Я подобрался.

— Значит, Мякишев заказывал меня.

— Мякишев подписывал. — Старик посмотрел на меня очень внимательно. — А заказывал не он.

— То есть?

— То есть Мякишев твоего отца знать не знал в девяносто седьмом. Он тогда мукой торговал в Ставрополе и в приличные дома его не пускали. — Светлов дёрнул плечом. — Он это дело подобрал позже. Как подбирают чужой инструмент, когда прежний хозяин из рук выпустил.

В доме стало очень тихо.

— Кто был первый? — спросил я.

Он не ответил.

— Антон Павлович. Кто был первый?

— А вот это я тебе не скажу, — произнёс Светлов, и голос у него сел. — Не потому, что жалко. Потому что ты до него всё равно не дотянешься, а как только произнесёшь имя вслух — тебя закопают в ту же неделю, и меня следом.

— Ты меня и так сейчас закопаешь.

— Так это я. — Он поднял ствол обратно к моему лицу. — Я хоть аккуратно.

Вот теперь можно было бы.

Ствол пошёл вверх, а вместе с ним на полсекунды ушёл вбок — старик перехватывал рукоять, потому что рука уже не держала. Полторы секунды на реакцию, шаг влево, дед у чана вне облака.

Я не двинулся.

Не потому, что не успел бы. Потому что мёртвый Светлов не назовёт мне ни одного имени, а живой, может, ещё передумает. У меня в лавке лежала тетрадь дедовских рецептов, аннулированный реестр и ни единого доказательства. У этого человека в голове лежало всё.

Так что пузырёк остался в кармане.

— Не выстрелишь, — сказал я во второй раз за вечер, и теперь это было не наблюдение, а ставка.

— Это ещё почему?

— Потому что я единственный человек на свете, который видит твой узел и знает, из чего он собран. — Я говорил медленно, чтобы дошло каждое слово. — Костомаров тебя не вылечит. Мякишев тебя не вылечит. Тот первый, чьё имя ты боишься сказать, тем более. Все они двадцать лет смотрели, как ты гаснешь, и ни один не спросил, чем ты болен.

Он не отвечал.

— А я спросил.

— Я сказал, что ты спросил, — произнёс он. — А теперь я спрошу.

— Спрашивай.

— Как ты уцелел?

Он смотрел не мне в глаза, а куда-то в середину груди — туда, где у меня лежало ядро, и я вдруг понял, что он тоже пытается смотреть. Только видит серую муть, потому что видеть ему давно нечем.

— Трое суток, — сказал Светлов. — Я считал трое суток и не ошибся ни разу за двадцать три года. У тебя ядро битое, у тебя сопротивления нет. Ты должен был лечь в первую же ночь и не встать. — Он подался вперёд. — А через два дня по городу пошло, что молодой Травников на площади купца с того света вытащил.

— Вытащил.

— Как?

— Сварил зелье и выпил.

— Из чего?

— Из того, что нашлось на полках. Дягиль, экстракт белой омелы, мята.

Он замер.

Потом рассмеялся — сухо, коротко, с кашлем в конце, и револьвер на колене подпрыгнул.