Она есть всегда, и я её не убираю: вреда от неё нет, зато по ней видно, насколько свежий состав.

Здесь жидкость была на полтона темнее.

Я вынул пробку и поднёс к носу. Тянуло сладким, тяжёлым, с горечью у самого дна, и от этого запаха внутри у меня всё опустилось.

Разница была огромная. Только объяснять её сейчас было некогда этой толпе.

— Воды.

— Несу.

— Гавриил, наверх, в лабораторию. Атропин, ампулы, верхний ящик слева. И шприц. Найдёшь?

— Найду.

Он рванул по лестнице через ступеньку.

Я расстегнул мальчику ворот и повернул ему голову набок. Дышать стало чуть легче, а пульс остался прежним.

Пульс замедлен. Дыхание слабеет. Пот холодный, при том что жара нет.

Случайная отрава так не работает. Так действует одно определённое вещество с определённым механизмом, и я знал какое.

— Он выживет? — Голос у неё сорвался. — Скажите, выживет?

— Да, — сказал я.

Гул за окном нарастал.

Улица заполнилась разом — как чаша, в которую льют быстрее, чем она принимает. От Соборной шли люди.

Она была настолько плотной, что заполнила всю ширину мостовой. Встретившийся на пути автомобиль не смог проехать и остановился у тротуара, заглохнув.

Они шли к нам.

В окне мелькали лица, и я цеплялся за них по одному.

Мужики шли агрессивно к нашей лавке.

Женщина в тёмном платке, повязанном по-старушечьи, скрывала её лицо. Мужчина в добротном пальто выглядел растерянным, словно не понимал, как оказался здесь. Рядом стоял молодой человек в рабочей робе, которую он не успел снять после смены, с грязными руками.

И почти в каждой руке было тёмное стекло.

Наши флаконы.

Они поднимали их над головами и трясли, и в окно бился уже не гул, а слитный крик, из которого выламывались отдельные слова.

— Травниковы!

— Отравители!

— Выходи, барон, мы еще тебя напоим, чем что ты дал нам!

Первый камень ударил в ставень второго этажа. Стекло не разбилось, пуля попала в раму. По всему дому прокатился гул.

Второй прилетел точнее.

Витринное стекло справа от двери лопнуло и осыпалось внутрь длинными кривыми осколками. Один прошёл в полуметре от прилавка, где лежал мальчишка, и воткнулся в половицу.

Женщина закричала и накрыла сына собой.

— Ставни! — крикнул я. — Гавриил, ставни закрывай!

Он уже скатывался по лестнице со шприцем в руках.

Ставни легли одна за другой.

Гавриил шёл вдоль стены и закрывал створки: три на витрине, две на боковом окне. Каждая падала с глухим стуком дерева. С каждым звуком крик снаружи становился тише, растворялся в общем гуле. Когда закрылась последняя створка, в лавке стало темно. Единственная электрическая лампа под потолком светила тускло, но ярко выделялась в полумраке.

Дед притащил таз с водой и поставил на пол у прилавка. Гавриил положил рядом шприц в раскрытом футляре и ампулы — три штуки, все, что были в верхнем ящике.

— Готово, ваше благородие.

Мать стояла над сыном, упершись обеими руками в столешницу по обе стороны от его головы. Она уже не кричала. Она смотрела на меня и ждала.

Я взял ампулу и посмотрел на просвет.

Атропин. Он снимет угнетение, повысит пульс, восстановит дыхание. Если я угадал с препаратом.

А если не угадал — добью мальчишку за две минуты.

Вот в чём была вся штука. Симптомы я собрал: холодная кожа при нормальной температуре, зрачки в точку, пульс сорок два, дыхание восемь. Картина складывалась в одно, и складывалась убедительно.

Но убедительно — не значит верно.

Я положил ампулу обратно в футляр.

— Ярило, — сказал дед. — Ты чего?

— Пять секунд.

— У него дыхание…

— Знаю.

Я взял флакон здоровой рукой, поднёс к глазам и включил зрение.

Мир поплыл и выцвел. Исчезли краски, исчезла лампа, исчезли лица — остались лишь серые силуэты и то, что сияет изнутри.

Флакон засветился.

Я развернул его в пальцах и стал читать состав так, как читают строчку за строчкой.

Сначала шел базовый слой. Толстые, ровные нити холодного голубого цвета — растительная основа, недорогая, но чистая. Работу выполнили качественно, без небрежности.

Вторым лежало то, что давало эффект. Тонкие тёмные волокна, свитые в короткие плотные жгутики, и от каждого жгутика тянулись усики вниз, к основе. Алкалоид угнетающего действия, и по тому, как густо шли усики, я наконец понял дозировку.

Тройная. Против взрослого мужчины тройная, а тут двенадцатилетний мальчик.

Значит, угадал. Значит, атропин.

Я уже собирался гасить зрение и брать шприц.

И тут увидел одну деталь.

Она лежала на всем сверху — одинокая нить, тусклая, зеленовато-серая, обвитая вокруг состава спиралью, словно проволока вокруг черенка. Ни к чему не крепилась и ни на что не влияла. Просто лежала сверху лишним витком.

Я замер.

Я это видел.

Тогда я купил через Гавриила семь флаконов мякишевского товара — обычная разведка, посмотреть, чем торгует конкурент. Вскрыл все семь и просветил один за другим. Сами составы были так себе: разбавленные, с грубой основой, деньги за воздух. А вот прошивка меня тогда зацепила.

Три нити вместо двух.

Магическая прошивка в лекарстве держится на двух: одна фиксирует состав, вторая связывает его с телом. Третья не нужна никому и никогда — она только жрёт сырьё и садит срок годности.

Я тогда полчаса не мог понять, зачем.

А потом понял: лишний виток — это как подпись эксперта. Отметка человека, который заверял партию и хотел, чтобы в любой момент можно было доказать

Видимо, они думали, что я не замечу и особо не заморачивались.

Оставалось одно.

Мякишевы меня поставили, не знаю, как он это сделал, но он ответит за это.