Когда я проснулся первым что ощутил это вкус. Он был металлическим, вязким, словно забытая во рту монета. И от этого вкуса я никак не могу избавиться. У корня языка отдавало железом, а к кончику ближе перебивало сладковатым, и вот эта сладость мне не понравилась сразу. Холодок прошёл по спине раньше, чем включилась голова.

Я сразу понял, что меня отравили. Только понять бы чем.

От цианида умирают быстро и просто, за три минуты. У тебя вначале появятся судороги, а потом остановка сердца. Но я всё ещё дышу.

Дышал я через рот, и выдох возвращался тем же миндалём. Тело уже гнало отраву обратно всеми путями, до которых дотягивалось, и один из этих путей шёл через лёгкие. Слюна набиралась быстрее, чем я успевал её глотать, и уголок рта был мокрый. Только мне не хватало бы умереть в собственной слюне.

Щека касалась половицы. Это было не самое приятное ощущение, но зато от дерева веяло прохладой, что немного облегчало самочувствие.

В ушах гудело ровно, на одной низкой ноте, и сквозь этот гул колотилось сердце, торопливо и вразнобой, причём слышал я его почему-то в горле, а не в груди.

Не самый лучший кадр, если смотреть со стороны.

Но в сознание ударила еще одна мысль, и от этого стало хуже, чем от яда. Это не мое тело.

Ещё вчера я был Люцианом Вергастом.

В прошлой жизни меня называли фармаколог от бога, грандмастер маг-алхимик, человек, чьи таблетки спасали целые города, а магические формулы переписывали в учебники ещё при мои жизни. Звучит нескромно, но когда умираешь, скромность — последнее, на что стоит тратить время.

А теперь что?

Кто мог подумать, что сейчас меня, великого алхимика, снаружи трясло крупной дрожью. А внутри, под рёбрами, тупо жгло. Тело не понимало, греться ему или остывать, и делало обе глупости разом. Пот выступил на лбу и вдоль хребта, рубаха прилипла к спине, и там, где она прилипла, было мокро и зябко.

Я решил подняться: подтянул руку под себя, поставил локоть, перенёс на него вес. Локоть встал куда надо. А вот плечо не удержало — поехало в сторону, будто рука принадлежала не мне, а кому-то по соседству, и я вернулся. Звук вышел глухой, деревянный. Боль пришла следом, но не сразу, а с задержкой примерно в полсекунды.

Хорошо хоть не виском ударился.

Ладно. Разберёмся по порядку, как на разборе клинического случая.

Это были типичные симптомы сильного отравления.

Но была одна загвоздка, и она мне не нравилась. Я ощущал всем телом, что яд не только убивает клетки. Магическое ядро этого тела было повреждено, давно. Из-за этого организм не мог толком сопротивляться, поэтому лишнего времени у меня нету. Это была убийственная комбинация.

Если я и умру, то точно не от яда. Слишком глупая смерть для человека с моим послужным списком. Мне дали второй шанс, и я не собираюсь так просто сдаться.

Ладно. Будем работать с тем, что есть. Я сосредоточился на симптомах, перебирая их, как карточки в картотеке. Привкус миндаля — намёк на цианид, но от цианида умирают за минуты, а я всё ещё дышу. Значит, что-то производное и чтобы сам яд действовал замедленно, чтобы жертва мучилась… Спазм в желудке и слабость в ногах, означает что задело по нервам и мышцам.

Дрожь снаружи и жар, температура тела шла в разнос, разрушая терморегуляцию. Пятна перед глазами — страдает зрение, скорее всего от кислородного голодания. Картина складывалась в голове и она была паршивая. Тело колотила ледяная дрожь, а внутри при этом всё горело. Цепляясь за стену, я лихорадочно рылся в памяти нового тела.

Нужно создать антидот, чем скорее тем лучше.

В моей прошлой жизни в такой момент я бы просто протянул руку к стеллажу со стерильными флаконами готовых антидотов. Вот до чего я докатился прогресс, ничего не скажешь. Ну вдруг в голове промелькнула одна важная мысль. «Искать нужно не противоядие от яда, а противоядие от связки. Яд работает в паре с природным дефектом ядра».

Значит, нужен более сильный антидот с усиленными эффектами.

Дверь комнаты открылась. В проёме замерла высокая, чуть сутулая фигура. Его звали Гавриил. Память услужливо подкинула справку, кто это. Он служил девятнадцать лет в доме Травниковых, еще с детства, отец и дед тоже служили роду. Вот такая родословная, можно сказать, что он был членом семьи.

Он застыл, увидев меня на полу. По его широкому, простодушному лицу прокатилась целая гамма эмоции. Сначала была привычная озабоченность, опять господину нездоровится или ему делать ничего. А потом замешательство, и наконец неподдельный ужас, когда посмотрел на меня.

— Господин? Ярило Сергеевич? Что с вами? — голос сорвался на высокой ноте.

Если судить по его выражению лица, он действительно не понимал, что происходит. Либо он чист, либо передо мной актёр такого уровня, что даже великие актёры позавидуют. Времени на проверку не было. Я собрал остатки сил, чтобы говорить чётко, отсекая хрип, — каждое слово давалось слишком тяжело.

— Гавриил. Меня отравили.

Он остолбенел так, будто ему сообщили, что снег загорелся.

— От-отравили? Невозможно! Как так?

— Слушай внимательно, — отрезал я. — У меня мало времени.

По его лицу прокатилась волна паники. Он беспомощно оглянулся, словно надеялся найти невидимого врага прямо здесь, в пустой комнате. Руки у него сжались в кулаки, аж костяшки побелели.

— Давайте я позову знахаря!

— Позже, — жёстко остановил я. Спазм в животе напомнил о себе, и я глубже вжался спиной в холодное бревно стены. — Сейчас нужна твоя помощь. Выбирай, либо бежишь за знахарем, но ты скорее всего не успеешь, и тогда к вечеру, вполне возможно, будешь меня хоронить. Либо делаешь ровно то, что я скажу и доверяешь мне.

Времени у меня на знахаря нету. Он смотрел на меня, и в его глазах кипели сомнения. Он привык видеть во мне болезненного юношу, последнего отпрыска угасающего рода, который занимается непонятно чем.

А сейчас из этого юноши говорило что-то совсем другое. Моя холодная, железная воля, которая не оставляет места для спора.

— Я вам верю, господин, — наконец выдохнул он, и в голосе появилась твёрдая нота. — Что делать?

Риск оправдан, отметил я про себя. Пока что.

Итак, сначала — информация. Судя по обрывкам чужих воспоминаний, семья прежнего владельца тела занималась травничеством — на нашем языке что-то вроде местных врачей. У таких людей обязаны быть накопленные знания о ядах этого мира.

Значит, нужен архив.

— У меня от яда память отшибло, — сказал я.

Ложь удобная и почти правдивая. Ведь действительно я ничего не помнил.

— Где ваш род хранит свои знания?

— Так в подвале же. — Гавриил ответил сразу, но тут же засомневался и переступил с ноги на ногу. — Может, всё-таки за знахарем? Я, простите великодушно, за три года не припомню, чтобы вы хоть раз книгу про травы открыли, а ведь это было дело вашей семьи.

Замечательно.

Мой предшественник не знал даже основ ремесла, которым его род кормился двести лет. Ещё одна отличная новость. Мне досталось тело с повреждённым ядром и без единого полезного знания о целительстве в этом мире. Остается только один вариант. Придётся осваивать всё в ускоренном темпе и очень надеяться, что я управлюсь раньше, чем яд. Будет крайне неловко умереть за чтением.

— Поддержи, — сказал я. — Доведи до подвала, там и начнём. И, Гавриил…

Он уже шагнул ко мне, присел и осторожно подвёл ладонь мне под руку, стараясь при этом не смотреть в лицо, — так берут человека, которого боятся сломать.

— Да?

— Не говори никому ни слова про этот случай. Если кто спросит, то скажи, что у меня очередной приступ. Ты понял?

Он кивнул в знак согласия. Отлично. Я оперся на его плечо и сделал первый шаг.

Плечо оказалось крепким и надёжным, но ноги подвели. Правая встала как положено, а левая задержалась, и весь вес перевесил на Гавриила. Но, слава богу, что наш слуга не последний доходяга, поэтому он выдержал, только сопнул носом. Второй шаг вышел ровнее. К третьему я приноровился ставить левую ступню плашмя.