— Конкретнее, — повторил он.

— Есть несколько компонентов, которые в правильном сочетании дают стойкий аромат. — Я снял крышку с первой склянки. — Очень стойкий. Совершенно безвредный для окружающих. Но для обоняния — сущий кошмар. В обработанном помещении дольше минуты никто не выдержит. Сам реагент через несколько часов распадётся на нейтральные вещества, а вот последствия его реакции с деревом, тканью и пылью останутся надолго.

Владимир Петрович перевёл взгляд со склянок на меня.

— Ну, ты, конечно, меня удивляешь. Откуда у тебя такие идеи? После травмы ты точно мой внук?

— Да в меня вселился дух великого алхимика. И теперь я разговариваю от его лица.

Дед посмотрел на меня долго и внимательно. Потом произнёс абсолютно серьёзно:

— Знаешь, иногда я в это почти верю.

— Это комплимент или диагноз?

— Пока не решил.

Гавриил появился в дверях торгового зала с метлой в руках.

— Всё, последний посетитель ушёл. Закрывать?

— Закрывай, — сказал я.

Дед всё ещё стоял у полки с задумчивым видом человека, переваривающего неожиданную информацию.

До дома шли молча. Дед не торопился, я тоже. Гавриил немного отстал — он всегда немного отставал, когда чувствовал, что разговор лучше вести без лишних ушей.

Лаборатория встретила темнотой и сухим запахом трав.

Дед вошёл следом, огляделся и без слов взял стул от окна. Поставил в стороне, туда, откуда стол был виден целиком. Сел, опёрся локтями о колени.

Молчаливое согласие. Я понял именно так и принялся за работу.

Основу для запаха нужно было собирать осторожно. Валериана в высокой концентрации давала резкий звериный дух, въедавшийся в ткань намертво. Асафетида — смола с отчётливым букетом тухлого лука, которую в малых количествах добавляют в восточную кухню, а в больших не добавляют уже никуда. Тёртый корень скунсового кабачка завалялся в дальнем углу.

По отдельности каждый компонент был просто неприятен.

Вместе они образовывали нечто качественно иное.

Я работал в плотных перчатках, дышал через влажную тряпку и время от времени подправлял пропорции. Для обычного провинциального аптекаря задача была бы почти невыполнимой. Для меня — нет. В прошлой жизни я создавал вещи куда опаснее этой. На фоне прежних моих составов нынешняя смесь выглядела почти шуткой. Злой, но всё же шуткой.

Пары над колбой поднимались густые. Дед сидел тоже с тряпкой у стены, хотя глаза у него начали слезиться уже через несколько минут.

Гавриил заглянул в подвал, немедленно отшатнулся и из-за двери осведомился, не прорвало ли где канализацию.

— Всё в порядке, — сообщил я. — Закрой дверь поплотнее.

Дверь захлопнулась с такой скоростью, что сомнений в запахи не осталось.

— Ярило, — произнёс дед спустя несколько минут.

— Да.

— Ты уверен, что это нельзя будет просто выветрить?

— Уверен. Сам состав распадётся. Но перед этим успеет войти в реакцию с деревом, тканью и пылью. Дальше пахнуть будет уже не он, а пропитанные поверхности. И вывести это можно единственным способом.

— Каким?

— Снести здание.

— Дорогое удовольствие.

— Именно.

Владимир Петрович покашлял. Лицо держалась уже иначе — скепсиса в ней поубавилось.

Я поставил колбу на медленный прогрев.

— Я в сад. Ненадолго.

Он поднял бровь и кивнул.

Сад встретил меня полынью по пояс и тяжёлым духом прелой листвы. Где-то в темноте ухнула сова, и после этого стало совсем тихо.

Я закрыл глаза и потянулся внутрь себя.

Зрение включилось не сразу. После суда и дороги я вымотался сильнее, чем считал, и первые секунды не выходило ничего. Потом мир поплыл, краски сошли, и темнота сада проступила по-другому.

От каждого растения тянулись нити. Тусклые, кое-где почти угасшие, но живые — и некоторые пульсировали в такт чему-то, чего я пока не слышал.

Я пошёл вглубь, туда, где заросли гуще и где по моим прикидкам должны были остаться старые аптекарские грядки.

Крапива светилась ровным зелёным — слишком грубым, слишком диким. Не то. Полынь тянулась серебристыми прожилками, но в ней чувствовалась горечь, а не нужная мне структура.

Я прошёл дальше, почти к самой северной стене, туда, где в прошлый раз нашёл дикую расторопшу.

Тогда она меня выручила. Может, выручит и теперь.

Я остановился.

У самой стены, в тени разросшегося куста, сидело в траве невысокое растение с узкими листьями. На глаз как-будто сорняк, каких тут сотня. Но есть одно «но».

От него шли нити, тонкие и почти прозрачные, но не зелёные, как у всего вокруг, а серебристо-белые с лёгкой голубизной. Они обвивали стебель, поднимались к листьям и там расходились веером, укладываясь в узор, которого случайная трава не даёт.

Я присел на корточки.

Чистотел. Обыкновенный, растущий у каждого забора.

Это лучший материал для поглощения остатки магии.

Я срезал несколько стеблей, взяв повыше корня. Растение не отозвалось никак — свет в нём остался на месте, и только срезы замерцали ярче, будто рана сочилась.

Соседний куст выглядел неприглядно: низкий, корявый, с мелкими жёлтыми соцветиями, давно увядшими.

От него тянулись оранжевые, плотные и жёсткие стебли, напоминающие тонкие корни.

Дед оглядел мои трофеи и с удивлением посмотрел на меня.

— Чистотел? Пижма? Это к чему?

— К порошку. Сухой корень даст структуру.

Я выложил охапку на стол.

— Сейчас покажу.

Зрение я включил снова, и лаборатория выцвела до серого.

Первым пошёл чистотел. Я провёл пальцами вдоль стебля, и серебристое отозвалось, потянулось следом за рукой, будто хотело прилипнуть. Отделил несколько листьев, бросил в ступку и повёл пестиком медленно, без нажима.

Волокна путались и рвались. Но не гасли — оставались в кашице и слабо пульсировали.

Пижма дала оранжевый. Как только она легла в ступку, две окраски начали сплетаться между собой, и по стенкам пошёл серый налёт — пыль такая мелкая, что её не было слышно на пальцах.

— Смотри.

Я поднёс ступку к лампе.

Дед наклонился. В обычном зрении там лежала мокрая травяная кашица, и больше ничего. Но если прищуриться и знать, куда смотреть, в ней мерцало.

— Это магия? — тихо спросил он.

— Остатки. След.

Я поставил ступку обратно.

— Подсушу у печи, перетру в пыль, и каждая гранула сохранит память о растении. А память чистотела и пижмы — это умение брать чужое. Чистотел собирает, пижма держит.

Тоже пригодится.

Я срезал веток, завернул всё в тряпицу и пошёл к дому.

В лаборатории дед сидел на том же месте.

— И это заглушит следы от наших рук?

— Если обработать всё, к чему мы прикасались, — да. Порошок впитает магию, а потом рассыплется в обычную пыль. Через несколько часов её сдует ветром, и никто ничего не найдёт.

Дед покачал головой.

— Я много лет в алхимии, — сказал он медленно. — Думал, всё видел. А ты…

Он не договорил. Да и не нужно было.

Ну, конечно, но только в моем прошлом мире. Этот порошок использовали, преступники. А в этом не додумались.

Я высыпал растёртую массу на чистую доску и поставил сушиться у печи. За несколько часов у жара она дойдёт до нужного состояния.

Оставалось закончить остальное.

Дед поднялся со стула.

— А если тебя всё-таки поймают?

— На чём? Сам состав безвреден и быстро разлагается. Остаточный магический след мы заглушим порошком. Отпечатков не оставим — вон. — А замки? Смотри.

У меня есть одно приготовленное средство.

Я взял старый навесной замок, валявшийся в углу, капнул на скважину маслянистой жидкостью из флакона, подождал несколько секунд, вставил тонкий крючок и повернул. Замок открылся с лёгким щелчком.

— Теперь посмотри на поверхность. Видишь что-нибудь новое?

Дед взял замок, покрутил в руках, поднёс к свету.

— Нет, — сказал он. — Ничего.

— Если работать аккуратно, следы почти не остаются. А то, что есть, плёнка сглаживает.