Я отметил про себя: чисто. Ни эйфории, ни забегания мысли вперёд. Рощину, пожалуй, можно дать и пятнадцать капель — нервы у адвоката потоньше моих.

— Гавриил. На второй остановке после моста сделай вид, что ищешь, где встать. Покрути минуту.

— Чего?

— Делай.

Он сделал.

Я смотрел в боковое зеркало.

Серый седан шёл за нами от самой слободы. Обгонять не стал. Сбросил ход вместе с нами.

Прижался к обочине метров за тридцать. Не подъехал ближе. Не отстал.

Дед посмотрел в зеркало через плечо. Прищурился.

— Вижу.

— Кто?

— Не знаю. Но не любители. Любитель бы или подъехал, или умчался.

Я попробовал включить магическое зрение и дотянуться до водителя. Слишком далеко. Тонированные стёкла глушили нити, расстояние резало остатки. Видел только глухой серый туман

Без деталей. Впервые такой вижу.

— Оторваться?

Гавриил отъехал от обочины. Серый седан тронулся следом — не сразу, на пять секунд позже, как и положено правильной слежке.

Мы поехали к Рощину.

Те же тяжёлые шкафы тёмного дерева, заваленные папками. Тот же запах кофе, бумажной пыли и старой кожи. Лампа на зелёной нефритовой ножке. На стене — диплом столичной коллегии в простой раме.

Сам Рощин сидел за столом и правил какой-то текст карандашом. Поднял голову, увидел нас, отложил карандаш.

— Ярило Сергеевич. Владимир Петрович. — Он встал. — Не ждал так скоро.

— Я обещал, — сказал я и положил пузырёк на стол перед ним.

Рощин посмотрел на пузырёк, потом на меня.

— Уже?

— Уже.

Он взял пузырёк, повертел в пальцах. Прочитал этикетку.

— Двадцать капель.

— Лучше пятнадцать. Я проверил на себе по дороге — работает мягче, чем рассчитывал.

Он чуть улыбнулся.

— Дегустируете собственный товар?

— Принципиально. Иначе как я могу обещать клиенту качество.

Рощин кивнул. Открутил пробку. Понюхал — внимательно, профессионально, так нюхают вино знатоки. Потом, не спрашивая лишнего, отсчитал пятнадцать капель в маленькую серебряную ложечку, которую достал из ящика стола.

Выпил.

Я включил зрение.

Янтарные нити моего эликсира скользнули в его собственную ауру — у Рощина она была ровного синевато-серого цвета, цвета человека сорокалетней умственной работы — и распустились там тонкой сеткой. Не подавили. Не перекрасили. Дополнили.

Адвокат закрыл глаза. Минуту сидел неподвижно.

Потом открыл.

Не сказав ни слова, потянул к себе верхнюю папку из стопки. Открыл наугад, посередине. Это был какой-то контракт — мелкий шрифт, два столбца, юридический язык. Рощин пробежал глазами одну страницу. Закрыл папку. Положил руку поверх.

И, глядя на стену перед собой, заговорил.

Ровно. Без запинок. Не пересказывая — повторяя. Параграф за параграфом, со всеми оговорками, ссылками, перечнями, юридическими формулами, которые обычный человек не выговорит и с листа.

Я слушал и считал. Восемнадцать строк в столбце, два столбца, полная страница убористого шрифта.

Он повторил всё. Дословно, до последней оговорки.

Потом замолчал.

— До июля прошлого года я так мог, — сказал он спокойно. — С одного прохода, любую страницу. Потом стало уходить. Сначала брал страницу через раз, к осени — половину, а последний месяц я уже и не пробовал.

Дед в кресле у окна не проронил ни слова.

— Что это? — Рощин показал на пузырёк.

— Эликсир ясности. Не стимулятор и не чистая магия, а между. Корень атрактилиса даёт концентрацию, гинкго держит кровообращение, валериана в малой дозе не даёт мысли разбегаться.

Я кивнул на этикетку.

— Принимать утром. Не вечером, иначе просидите до двух ночи над делами, которые прекрасно подождали бы до завтра.

Рощин закупорил пузырёк и убрал во внутренний карман пиджака. Очень аккуратно.

— Спасибо.

— Не за что.

Он молчал. Его взгляд изменился он на меня смотрел не как на клиента, а как на человека, сделавшего ему слишком ценный подарок.

— У вас есть просьба, — сказал он наконец.

— Есть.

— Слушаю.

Я сел в кресло напротив. Дед отвернулся к окну, оставляя разговор мне

— Антон Павлович Светлов. Бывший аптекарь. Двадцать лет назад был партнёром моего отца, потом ушёл со скандалом. Лицензию ему аннулировала Аптекарская палата. Где он сейчас — никто не знает. Мне нужно его найти.

Рощин не ответил сразу.

Он медленно поставил карандаш в стакан, расправил полу пиджака, посмотрел на меня поверх очков.

— Светлов? — переспросил он.

— Антон Павлович. Тот самый.

Долгая пауза.

— Я двадцать лет работаю в этом городе, тут конечно криминала хватает, ну чтобы настолько — сказал он наконец. — Это имя я слышал три раза. Каждый раз — по делу, которое потом замяли. Когда дело расследовали и без приговоров и объяснений. Дело просто закрыли и убрали в архив. Надеюсь вы понимаете, что я говорю?

Я все прекрасно осознал и понял.

— Это означает, что у этого имени есть прикрытие. Уровнем выше и кому-то вообще не выгодно расследовать такие дела.

— Да, всё так и есть. Я думаю, это прикрытие идет из Москвы. Только у приближенных к императору есть такая власть.

Это интересно получается. Отсюда возникает много вопрос.

Дед у окна обернулся.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал он своим хриплым голосом. — Вы можете отказаться. Никто слова не скажет. Эликсир останется ваш — за дело по суду.

Рощин посмотрел на деда.

Он перевёл взгляд на меня и потянулся к верхнему ящику стола за ключом.

Поднялся, прошёл в угол к шкафу, отпер нижнюю дверцу. Оттуда извлёк толстую папку в сером картоне — корешок у неё вытерся до белизны.

Опустил её на стол перед нами.

— Реестр Аптекарской палаты. Копия, конечно же. Подлинники лежат в Управе, но адвокату моего положения дозволена внутренняя выписка. Закона я тут не нарушаю.

Я уж удивился. Не ожидал от него такой реакции.

Это нам сильно поможет сократить время.

Рощин откинул обложку и пошёл по страницам — скоро, не глядя, привычными пальцами. Бумага шелестела под рукой.

— Светлов… Светлов… есть.

Он повернул папку к нам. Я склонился над столом, дед обошёл кресло и встал у меня за спиной.

Запись занимала три строки.

«Светлов А. П., аптекарь III разряда. Лицензия № 2147. Выдана: 14 марта. Аннулирована: 22 ноября того же года. Основание: несоответствие требованиям квалификации».

— Несоответствие, — прочитал я вслух. — И больше ничего.

— И больше ничего, — подтвердил Рощин. — Такую формулировку ставят, когда истинную причину палата в книгу заносить не желает.

— Инспектор подписался?

Рощин ткнул пальцем в нижний край страницы.

«Инспектор Г. Ф. Костомаров».

Дед у меня за спиной замер.

— Костомаров, — выговорил он.

— Знаешь?

— Знаю. — Дед выпрямился. — Через семь лет после этого аннулирования он перешёл на службу к Мякишеву. Главным экспертом в торговый дом. Я тогда удивлялся — как инспектор Палаты вдруг ушёл к купцам. Зарплата ниже, статус ниже.

— А теперь, значит, не удивляешься.

— Теперь нет.

Рощин молчал, давая нам сложить картину. Потом перевернул страницу.

— Это ещё не всё. Светлов после аннулирования не исчез. Он переоформился.

— На другое имя?

— Через год. Лицензия на имя «Антон Павлов» — без фамилии, по упрощённой форме, как разрешено для иногородних. Третий разряд. Получена в Тверской палате, переведена сюда. — Рощин перевернул следующую страницу. — Ещё через четыре года — снова: «Павел Антонов». И так далее. Каждые четыре-пять лет он меняет имя. Обычно перетасовывает свои собственные имя и отчество.

— Сколько раз за двадцать лет?

— Четыре. Последняя запись — три месяца назад.

Я почувствовал, как у деда напряглось плечо рядом.

— Адрес последней регистрации?

Рощин посмотрел в бумагу. Потом на меня.

— Заречная улица, дом семнадцать. Частный, владелица — вдова купца Лисицына, Анна Тимофеевна. Сдаёт второй этаж постояльцам.