Я откатился от бойницы, слыша, как пули впиваются в брёвна.

— Иловайский, жив? — спросил я.

— Да, командир. Не знаю, из чего Один сделал это здание, но пулемёт его не берёт.

— Главное — не подпускать противника с факелами, — ответил я. — И надеюсь, зажигательных у них нет.

Пулемёты затихли, и я подполз к бойнице, осторожно выглянув наружу. Броня противника отошла на достаточное расстояние, чтобы по ней нельзя было работать из обычного стрелкового оружия. Но противник не учёл, что у меня стоит оптика.

Я снова взял автомат и начал осматривать ряды заражённых. Что происходило возле броневиков, мне видно не было. Одна из машин выдвинулась в нашу сторону, снова давая очереди по первому этажу. За ней с оружием наперевес шагали тёмные. В толпе шли два факелоносца. Снизу заработали уже три ствола.

Я начал выцеливать пулемётчика, который расстреливал ленту так, будто у него был бесконечный запас. Один ствол у него перестал работать: то ли от попадания шальной пули, то ли заклинил из-за перегрева. Я поймал в прицел туловище пулемётчика и сделал одиночный выстрел.

Минус.

Броня остановилась, заражённые тоже. Следом такой же манёвр начал выполнять второй бронетранспортёр. Тёмные ждали его подхода. Оставшиеся пулемёты принялись поливать огнём наше укрытие. Пришлось снова упасть на пол. С нашей стороны выстрелов не было слышно: похоже, пулемётный огонь не давал высунуться никому.

Как только он прекратился, я снова прильнул к бойнице. Самую первую машину оттащили в тыл. Пулемётчики перезаряжали ленты.

— Ситар — всё, отвоевался, — произнёс в рацию Иловайский. — Один ранен в руку, уходить не хочет, взял автомат орденца.

Снаружи прогремел взрыв.

— Это ещё что?

Я начал осматривать улицу сквозь поднятую взрывом пыль. Увидел силуэт, замахивающийся в нашу сторону, и одиночным выстрелом ударил в середину фигуры. Тот упал, и снова прогремел взрыв. Видимость упала до нуля — не стало видно даже фар вражеской брони.

Сняв ещё одного факелоносца, подбежавшего близко к зданию, я спросил у Иловайского:

— Сам-то как, Пётр Сергеич, держишься?

— Нормально, Костя.

Я обнаружил, что у меня осталась всего пара магазинов.

— А с патронами как?

Иловайский помолчал и ответил:

— Худо, Костя. Мало осталось.

«Похоже, это наш последний и решительный», — подумал я, меняя магазин.

Пулемётчики по-прежнему молчали. Пыль начала рассеиваться, и я увидел, что группа заражённых с двумя орденцами, державшими факелы, почти подошла к трактиру.

— Держите, суки! — услышал я крик Иловайского и увидел РГДшку, влетевшую в центр толпы тёмных.

Бахнул взрыв, разметавший несколько тел. От разлетевшихся факелов загорелись ещё несколько тёмных. Они начали метаться, внося сумятицу в ряды противника. Остальные стали отступать к броне.

Я в горячке боя совсем забыл, что у меня тоже есть пара гранат.

— Потанцуем? — произнёс я вслух и положил их перед собой, разогнув усики чек.

На чердак тем временем поднялись Пётр Сергеевич и Один.

— Всё, — произнёс Иловайский. — Внизу отбиваться больше нет смысла. Все стены в дырах, того и гляди шальную пулю схлопочешь, как Ситар.

Следом за ними поднялся Паук.

— Ну вот и всё. Один я остался из группы, — произнёс он.

Пока противник не решался наступать, мы подсчитали боеприпасы. Вместе с моими РГД осталось четыре штуки. Патронов не хватило бы, чтобы отбить даже одну атаку. У пацана, который, оказывается, заземлил со своей стороны человек десять, тоже осталось пятнадцать стрел.

— Ждём группу, — сказал я. — На каждый накат кидаем гранату. Патроны тратим в последнюю очередь.

Местные автоматы, которые были у Одина и Паука, имели магазины ёмкостью пятнадцать патронов. Осталось у них тоже два магазина.

— Пётр Сергеевич, — обратился я к Иловайскому, — давайте-ка к бойнице. У вас четыре гранаты. Один и Паук — пока к Тимохе, тыл держать. Стрелы кончатся — вступайте в бой поочерёдно. Пётр Сергеевич, будешь пустой — откатывайся, я твоё место займу.

Гранат у Иловайского хватило, чтобы отбить четыре наката тёмных, которые всё никак не отказывались от попыток поджечь наше убежище. Он умудрился повредить ещё и два из пяти броневиков, участвовавших в штурме. Противник опять затих.

— Дай-ка я посмотрю.

Заняв место Петра Сергеевича, я начал осматривать двор, который уже стал похож на линию боевого соприкосновения: воронки от взрывов, лежащие тут и там тела.

На этот раз я решил поймать в прицел Рябого. Это, как я понимал, ничего не изменит, но он подло убил своего же. Долго выискивал его сквозь стоявшую столбом пыль и наконец увидел голову, маячившую за одной из машин. Поймал в прицел и сразу сделал одиночный выстрел. Голова Рябого дёрнулась, и он завалился за броневик.

К нему сразу бросились два бойца и вытащили тело за пределы видимости с моей позиции.

— Говорили же мне, — произнёс я вслух откуда-то всплывшую в сознании фразу: — Не стреляй в голову — она маленькая и твёрдая. Стреляй в туловище — оно большое и мягкое.

«Раз его вытащили, значит, эта сволочь ещё жива», — промелькнула мысль.

— Пётр Сергеевич, ваш выход.

Я посторонился, дав напарнику расположиться возле бойницы. Тут вспомнил, что Вольт перед уходом сунул мне в руку коробочку, сказав, что пригодится. Я, как хомяк, машинально засунул её в карман и сразу забыл.

Сунув руку в карман кителя, я достал коробочку. Открыв её, увидел патроны, верхняя часть которых была отмечена красной полосой.

— Ох, — опять подумал я вслух. — Бронебойно-зажигательные. Двенадцатый калибр.

Снарядив пустой магазин, я снова отодвинул Иловайского.

— Сейчас я им подпорчу праздник, — пробормотал я и выцелил топливный бак первого броневика.

Выстрел!

Не глядя на результат, сразу перевёл прицел на второй.

Выстрел!

Пока я выцеливал третий броневик, последний решил быстро свалить из зоны поражения. Он рванул задним ходом, придавил толпу заражённых, стоявших за ним, и скрылся среди деревьев.

Третий поджечь тоже не получилось: он начал движение, развернулся, схлопотал пулю в борт и стартанул параллельным мне курсом, уйдя из зоны видимости.

— Итого, — я отошёл от бойницы. — Минус три бронемашины из пяти.

Та, что стояла возле нас, похоже, тоже была не на ходу.

— У меня ещё есть чем придержать противника.

Со стороны Тимохи послышались выстрелы. Сначала Паук, а затем Один расстреляли свой боезапас.

— Что, пустые? — поинтересовался я.

— Атож, — грустно пробасил хозяин трактира.

— Братья, — обратился я ко всем. — Похоже, помощи нам не дождаться ниоткуда. У меня после неожиданного пополнения осталось где-то семнадцать патронов, из них семь с сюрпризом. Дальше, похоже, только рукопашная.

Один вышел на середину чердака и, наклонившись, вырвал одну из досок пола. Откинув её в сторону, он достал оттуда меч.

— Знакомьтесь, браты, — произнёс он. — Это Ульфберт, мой родовой меч, который я поклялся не доставать до того момента, когда нужно будет вручить его сыну.

Он повернулся к Тимохе:

— Тор Одинович, теперь ты официально глава нашего рода.

Он протянул сыну меч.

— Если я погибну в этой битве, а ты выживешь, береги его как зеницу ока. Он передавался из поколения в поколение, от деда к отцу. Ульфберт испил много крови врагов.

Тимоха с благоговением принял дар отца, поцеловал лезвие и протянул меч обратно.

— Ver thik, her ek kom! — неожиданно громко крикнул Один.

Встав на одно колено, он начал говорить по-русски:

«Вот я вижу деда моего и отца моего.

Я вижу и мать мою, и сестёр моих, и братьев моих,

и всех родных моих.

Вот я вижу всех предков моих,

всех до единого.

Они призывают меня,

зовут

занять место моё

рядом с ними, в чертогах Вальгаллы,

где храбрые живут вечно».

Он встал с колена и, уже обращаясь к нам, сказал:

— Готов я, браты, к битве!