— Мама, — сообщила Соня через десять минут разведки, — папа тут, кажется, был нормальным человеком.

Я сидела на диване и чуть не подавилась чаем.

— В каком смысле?

— Тут уютно.

— Это не показатель, — возразил Миша. — Может, ему дизайнер делал.

— Эй! — возмутилась я. — Между прочим, я дизайнер.

Сын смерил меня взглядом.

— Ну тогда все понятно. Ты его когда-то испортила.

— Прекрасно. Родила, выкормила, воспитала и в итоге получила в доме двух саркастичных гномов.

— Мы не гномы, — важно сказала Соня. — Я фея, а Миша — зануда.

— Справедливо, — признал брат.

Я засмеялась впервые за сутки так, что аж в груди отпустило.

Дом охраняли двое мужчин — один остался снаружи, второй представился Игорем и с ходу сообщил, что если мне что-то понадобится, я могу обращаться в любое время.

— Мне бы новую нервную систему, — сказала я.

Он не улыбнулся даже уголком губ.

— Если найду, сразу доложу.

Охрана у Максима была вся в него. Сухая, собранная и как будто рожденная без опции «хи-хи».

К вечеру дети обжились удивительно быстро. Соня нашла на веранде плед с лисами и объявила его своим. Миша обнаружил шахматы и теперь ходил с лицом человека, который вот-вот выиграет чемпионат мира, если мать не заставит его есть суп.

А я… я металась внутри себя, как кошка в новой квартире.

С одной стороны — здесь безопасно.

С другой — слишком много воспоминаний.

Даже не об этом доме. О Максиме. О нас. О том, какими мы могли бы быть, если бы в какой-то момент оба не решили, что гордость и молчание — это отличные строительные материалы для семьи.

Спойлер: нет. Отвратительные.

Вечером Максим позвонил по видеосвязи.

Сначала дети устроили ему пятиминутный стендап.

— Папа, тут есть качели!

— Папа, а у тебя что, в каждом доме стратегический запас печенья?

— Папа, мама сегодня ела три раза сладкое, запиши это как компромат!

— Я вас услышал, — сказал он с очень серьезным лицом. — Особенно про сладкое.

— Предатель, — сказала я.

— Фиксирую факты.

— Я рожу новый судебный прецедент: «Женщина против бывшего мужа за избыточную наглость».

Он усмехнулся.

А потом дети унеслись смотреть мультик, и мы остались в экране вдвоем.

Он сидел в кабинете. Уставший. Без галстука. Верхняя пуговица рубашки расстегнута. Волосы тронуты пальцами, как всегда, когда много думает. Глаза темные, внимательные.

— Ты не спала, — сказал он сразу.

— А ты, как я вижу, родился встроенным детектором моего состояния.

— Не увиливай.

— Немного спала.

— Врешь.

— Господи, как ты меня бесишь.

— Это уже привычный маркер нежности.

Я села поудобнее на диване и подтянула под себя ноги.

— Есть новости?

Он замолчал на секунду. Этого мне хватило, чтобы сразу напрячься.

— Максим.

— Проверяем круг.

— Какой круг?

— Тех, кто знал о доме, семье, архиве.

— То есть это кто-то из своих?

— Я не сказал этого.

— Но подумал.

Он потер переносицу.

— Возможно.

Меня пробрал холод.

Всегда мерзко узнавать, что опасность — не абстрактный злодей из кустов, а кто-то, кто мог видеть тебя, знать, улыбаться в лицо.

— Ты мне скажешь, как только узнаешь? — спросила я тихо.

— Да.

— Не соврешь?

— Нет.

— Поклянись.

Он посмотрел на меня долго.

— Клянусь детьми.

У меня сжалось сердце.

Потому что этим не шутят.

Никогда.

— Ладно, — кивнула я. — Тогда я постараюсь не устраивать истерик.

— Скучно будет.

— Не переживай. Я потом наверстаю.

Он чуть улыбнулся.

И снова между нами повисло это странное, почти домашнее молчание. Как раньше. Когда можно было сидеть вдвоем и не говорить каждую секунду, потому что тишина не пугала.

Сейчас пугала.

Потому что за ней всегда стояло что-то большое.

— Вера, — сказал он вдруг.

— М?

— Ты меня сегодня поцеловала.

Я закатила глаза.

— Боже. И что теперь? Выдать грамоту? Повесить табличку?

— Я просто уточняю, это было на почве стресса или мне можно сохранить надежду?

И вот как с ним разговаривать серьезно, скажите мне?

— У тебя и так слишком много всего. Деньги, дома, самолюбие. Еще и надежду ему подавай.

— Значит, можно?

Я молчала.

Он ждал.

И это было хуже всего — не давил, не додавливал, не тянул клещами. Просто ждал. Оставлял мне пространство, в котором я сама тонула в себе.

— Максим…

— Что?

— Если ты сейчас начнешь все заново, а потом опять испугаешься близости сильнее, чем войны на рынке недвижимости, я тебя правда убью.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Справедливо.

— Это не ответ.

— А вот это ответ: я больше не хочу жить так, будто тебя можно заменить.

У меня в глазах защипало.

Черт.

Ненавижу плакать на видеосвязи. Это даже не трагично, это просто неудобно.

Я отвернулась, будто поправляла плед.

— Ладно, — сказала я хрипло. — Разберемся потом.

— Потом — это когда?

— Когда никто не будет лазить по кустам у детских окон!

— То есть шанс есть?

— Максим!

Он засмеялся. Тихо. Низко. Так, что у меня мурашки побежали по рукам.

— Ладно. Не злись.

— Уже поздно.

— Тогда хотя бы скучай.

Я посмотрела прямо в экран.

— Уже.

И отключилась раньше, чем он успел ответить. Потому что иначе я бы точно сказала лишнее.

Например, что скучаю не со вчера.

А все эти три проклятых года.

---

Глава 11. Максим

Глава 11. Максим

К утру у меня было две новости.

Обе дрянь.

Первая: фотографию вынесли из архива не случайно. За последние месяцы к семейному хранилищу с бумажными альбомами и старыми коробками лазили дважды. Официально — никто. По камерам — человек в кепке и маске, попавший только в слепой коридор. То есть кто-то знал маршрут и тайминг.

Вторая: Илья нашел связь, которая мне не понравилась с первого слова.

— Твой бывший водитель, — сказал он, кидая папку на стол. — Сергей Никитин. Помнишь такого?

Я помнил.

Тихий. Исполнительный. Работал у меня два года. Ушел сам, вроде бы к больной матери в Тверь. Я тогда даже денег ему дал сверху. На лечение.

— Что с ним?

— Мать умерла за полгода до увольнения.

Я поднял глаза.

— Продолжай.

— После ухода из твоего дома он устроился в фирму, связанную с Романовским.

Я откинулся в кресле.

Вот теперь картинка стала мерзко понятной.

Романовский.

Старый конфликт. Земля у реки. Проект, который я увел у него почти из-под носа. Он тогда не простил. Слишком много потерял. Слишком публично проиграл.

— Думаешь, это он?

Илья пожал плечами.

— Думаю, он как минимум заказчик настроения. Но есть нюанс.

— Какой?

— Романовский не про семейные фото. Он про деньги, удары по репутации, силовое давление. А тут что-то слишком личное.

Я сжал зубы.

— Значит, работает не один.

— Или кто-то использует его ресурсы под свои игры.

И тут у меня нехорошо кольнуло внутри.

Слишком личное.

Слишком прицельно по детям.

Слишком точно по Вере.

Телефон завибрировал.

Вера.

Я ответил мгновенно.

— Да.

— У нас проблема, — сказала она без приветствия.

Я уже встал.

— Что случилось?

— Соня порезала челку.

Я застыл.

Моргнул.

Сел обратно.

Илья напротив медленно прикрыл папкой рот, скрывая усмешку.

— Что? — переспросил я.

— Ты плохо расслышал? Наша дочь решила, что ей мешают волосы и теперь похожа на очень дерзкий одуванчик.

Я провел ладонью по лицу.

— Вера.

— Я, между прочим, в стрессе! У меня ребенок сам себя постриг и требует сказать, что так модно!

На фоне послышался звонкий голос Сони: