— Ты там что-то ищешь? — спросил он.

— Да. Ответы. Молодость. Уверенность в завтрашнем дне. Сыр тоже подойдет.

Он усмехнулся и протянул мне бутылку воды со стола.

— Держи. Сыр не дам, а то ты ночью опять начнешь стрессовать с достоинством.

— Ночью я стрессую хаотично.

Сделала глоток и села за островок.

Максим стоял напротив, опираясь бедром о столешницу. Волосы растрепаны, лицо уставшее, глаза темные. Господи, ну почему мужчинам иногда так идет усталость? Это же нечестно. Я вот в усталом виде похожа на женщину, которой срочно нужен отпуск, деньги и три дня без людей. А он — как обложка для дорогих проблем.

— Ты вообще спишь когда-нибудь нормально? — спросила я.

— Последние годы? Нет.

— Оптимистично.

Он покрутил чашку в пальцах.

— После развода стало хуже.

Я замерла.

— Максим…

— Не надо. Я не давлю. Просто отвечаю честно.

Слова были спокойные. А под ними — все равно надлом.

Я ненавидела это. И любила. И боялась.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что устал молчать.

— А я устала слышать правду тогда, когда уже поздно.

Он сделал шаг ко мне.

Потом еще один.

Остановился совсем рядом. Слишком рядом для двух людей, которые официально уже давно чужие, а на деле так и не сумели разлепить друг от друга внутренности.

— А если не поздно? — спросил он тихо.

Я рассмеялась. Почти зло.

— Ты правда хочешь это обсуждать в два часа ночи на кухне, где я однажды плакала из-за того, что ты забыл годовщину, а ты купил мне машину вместо извинений?

Он поморщился.

— Это был провальный ход.

— Это был идиотский ход.

— Согласен.

— Господи, да что с тобой? — уставилась я на него. — Ты подозрительно адекватный. У меня нет опыта общения с таким тобой.

— Учись.

— Не хочу.

— Врешь.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он вдруг положил ладонь на стол рядом с моей рукой. Не касаясь. Просто рядом. И от этой почти случайной близости у меня мурашки пошли по коже быстрее, чем от любых слов.

— Вера.

— Что?

— Ты меня еще любишь?

Прямо.

Без брони.

Без выхода.

Я уставилась на него так, будто он только что предложил ограбить банк или завести ламу.

— Ты в своем уме?

— Иногда.

— Тогда пользуйся редкими случаями молча!

— Это не ответ.

— А ты не охренел?

Он вдруг улыбнулся. Усталой, почти нежной улыбкой человека, который понимает, что сейчас его либо убьют, либо поцелуют.

— Значит, любишь.

— Логика у тебя как у мошенника на собеседовании.

— Но я прав.

— Максим…

Я не успела договорить.

Наверху что-то грохнуло.

Потом вскрик.

Потом плач Сони.

Мы сорвались одновременно.

Ноги сами несли меня наверх, сердце ухнуло в пятки. Максим был на полшага впереди, резко открыл дверь детской.

Соня сидела на полу возле кровати и ревела так, будто мир рухнул.

Миша стоял рядом с лицом очень виноватого человека.

— Что случилось? — выдохнула я, падая рядом с дочерью на колени.

— Я… я… — всхлипывала Соня. — Я пошла в туалет… а потом… а потом… там в окне…

У меня похолодели руки.

Максим присел перед ней.

— Соня. Смотри на меня. Что в окне?

— Лицо! — заревела она еще громче. — Там было лицо!

Я почувствовала, как из меня уходит воздух.

Максим резко встал и подошел к окну.

Отодвинул штору.

Темнота. Сад. Подсветка дорожек. И ничего.

— Я включил ей ночник, — тихо сказал Миша. — А потом увидел тень во дворе.

Я медленно поднялась.

Максим уже говорил в гарнитуру охране. Очень тихо. Очень жестко. Тем самым голосом, после которого мужчины обычно начинают двигаться быстрее.

— Проверить периметр. Немедленно. Северная сторона. Детские окна.

Я прижала Соню к себе.

Она дрожала.

И вот тут до меня по-настоящему дошло.

Это не игра. Не преувеличение. Не мужская паранойя. Не попытка Максима все контролировать.

Кто-то действительно подобрался слишком близко.

И впервые за все это время мне стало по-настоящему страшно.

---

Глава 7. Максим

Глава 7. Максим

Когда пугают детей, во мне выключается все человеческое.

Я это про себя знаю давно. Просто нечасто даю этому знанию повод подтвердиться.

Пока охрана прочесывала участок, я стоял в кабинете и смотрел на экран с камер. Вера осталась с Соней и Мишей. Я слышал наверху приглушенные голоса, плач, потом тишину, потом Верин спокойный, чуть хриплый тон, которым она всегда умела вытаскивать детей даже из самой дурацкой истерики.

А я смотрел на двор.

На дорожки.

На кусты.

На северную сторону.

На стоп-кадры, где в темноте и правда мелькнул силуэт.

Мужчина. Капюшон. Низко надвинутая голова. Двигался быстро, знал слепые зоны, к ограде подошел уверенно. Не случайный идиот. Не соседский подросток. Не пьянь.

Кто-то пришел смотреть на мой дом. На мои окна. На комнату, где спит моя дочь.

Во мне стало очень тихо.

Так тихо бывает перед тем, как начинается самое плохое.

Дверь кабинета открылась без стука.

Вера.

Босая. Бледная. Злая. Накинутый поверх пижамы кардиган съехал с плеча. Волосы спутаны. Глаза — как ледяная вода с искрами.

— Что ты узнал?

— Иди спать.

Она даже не моргнула.

— Максим, еще раз попробуешь отмахнуться от меня — и я разобью тебе лицо папкой с документами.

— Романтично.

— Не беси.

Я повернул к ней монитор.

— Вот.

Она подошла ближе. Наклонилась. Мы оказались плечом к плечу. Я кожей чувствовал ее тепло и ненавидел себя за то, что даже в этот момент тело на нее реагирует. Не вовремя. Неуместно. Безнадежно.

— Черт, — прошептала она. — Это точно человек.

— Да.

— Его нашли?

— Нет. Ушел через западную часть ограды.

Она выпрямилась. Обхватила себя руками.

Я тоже встал.

— Вера.

— Не трогай меня минуту.

Я застыл.

Она отошла к окну кабинета, но не слишком близко, будто теперь даже стеклу не доверяла.

— Я думала, ты драматизируешь, — тихо сказала она. — Извини.

— Тебе не за что извиняться.

— Есть. Я решила, что ты опять включил своего внутреннего диктатора и просто всех строишь.

— Я и строю. Но не просто так.

Она хмыкнула, не оборачиваясь.

— Какой ты все-таки невыносимый.

— Ты тоже.

— Да, но я хотя бы эстетично.

Я невольно усмехнулся.

Она обернулась.

Глаза у нее были влажные. Но не от слез — от недосыпа, напряжения и того предельного состояния, когда женщина уже не истерит, потому что сил на истерику просто нет.

— Что будем делать? — спросила она.

— Усилим охрану. Детей переведем в комнаты на восточном крыле.

— Я буду с ними.

— Нет. Ты будешь в соседней комнате.

— Максим.

— Вера, не спорь.

— Это ты не спорь! Я не оставлю их одних.

Я подошел вплотную.

— Они будут не одни.

— А если снова…

— Тогда я буду там раньше, чем ты успеешь встать с кровати.

Мы смотрели друг на друга слишком долго.

Потом она прошептала:

— Я тебе верю.

И у меня, взрослого мужика, которого не так-то просто пробить, от этих трех слов что-то тяжелое сдвинулось внутри.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда делай, как я говорю.

— Терпеть не могу, когда ты прав.

— Я распечатаю это и повешу в рамку.

— Пошел к черту.

— Уже лучше. Значит, приходишь в себя.

Она вдруг подошла совсем близко. Так близко, что я почувствовал запах ее шампуня, кожи, тревоги и чего-то еще — того самого домашнего тепла, по которому тосковал все эти чертовы годы.

— Максим.

— М?

— Спасибо.

Я моргнул.

Слово было простое. Обычное. Но от нее, сейчас, вот так — оно звучало почти интимнее поцелуя.

— Не за что.

— Есть за что. Ты… — Она сглотнула. — Ты действительно нас защищаешь.