— Вас, — честно сказал Миша. — Но любя.

Максим, вошедший в гостиную как раз на этой реплике, замер в дверях.

— Я что-то пропустил?

— Дети решили организовать нам административное давление, — сказала я.

Соня подбежала к нему и всучила второй лист.

Там был список.

Настоящий.

С пунктами.

1. Кольца

2. Платье

3. Торт

4. Чтобы мама не спорила

5. Чтобы папа не делал лицо

Я закрыла рот рукой.

Максим смотрел на список так, будто ему только что вручили официальный протокол семейного собрания.

— Что значит «не делал лицо»? — спросил он.

— Ну вот это, — показала Соня на него. — Когда ты как будто думаешь про налоги и убийство одновременно.

Я уткнулась в подушку, задыхаясь от смеха.

Максим медленно потер переносицу.

— Я боюсь наших детей.

— Поздно, — сказала я. — Они уже в управлении.

Миша подошел ближе и с совершенно серьезным видом добавил:

— Мы просто хотим, чтобы у нас снова была одна фамилия в школе без длинных объяснений.

И вот после этой фразы смех кончился.

Потому что иногда дети одной короткой фразой вскрывают все то, что взрослые старательно заматывают красивыми словами.

Я посмотрела на Максима.

Он — на меня.

И мы оба услышали одно и то же.

Не про бумажку.

Не про загс.

Про ощущение целого.

Про дом.

Про «мы».

Я протянула руку и позвала детей ближе.

Они подошли.

Я усадила Соню себе на колени, Миша встал у плеча.

Максим присел рядом.

— Послушайте меня, — сказала я. — Даже когда мы с папой жили отдельно, мы все равно были семьей. Это не меняется из-за документов.

— Но вместе лучше, — возразила Соня.

— Да, — сказал Максим раньше меня. — Вместе лучше.

Я повернула к нему голову.

И от того, как он это сказал — просто, уверенно, без игры — у меня внутри стало так тепло, что захотелось зажмуриться.

— Тогда не тормозите, — вздохнул Миша, как уставший менеджер проекта.

Все.

На этом я сломалась окончательно и начала смеяться так, что Соня тоже захохотала, не очень понимая, но на всякий случай поддерживая.

Максим обнял нас всех разом.

Большими, теплыми руками.

И в этот момент я вдруг очень ясно поняла одну вещь.

Да, впереди еще будет шум. Судебные хвосты. Репутационные разборки. Разговор с Кристиной. Следствие. Переоформления. Быт. Ссоры. Носки. Невысказанные страхи, которые еще обязательно вылезут.

Но главное уже произошло.

Мы перестали стоять по разные стороны собственной жизни.

Мы снова выбрали друг друга.

И дом, который когда-то распался на боль, расстояние и гордость, снова начал собираться.

— Мам, — шепнула Соня мне на ухо. — А можно я буду нести цветы на свадьбе?

Я прикрыла глаза и улыбнулась.

— Посмотрим, террористка.

— Это значит да, — уверенно кивнула она.

— Это значит, — сказал Максим, целуя меня в висок, — что у нас очень сильный переговорный блок.

— И никакой защиты от него, — пробормотала я.

— Поздно, — ответил он. — Мы уже капитулировали.

И, черт возьми, впервые в жизни мне было приятно проиграть именно так.

Глава 44. Вера

Глава 44. Вера

С Кристиной я встретилась через два дня.

Не потому, что так долго собиралась с духом.

А потому, что все это время мне хотелось или убить ее, или обнять, или выгнать из своей жизни окончательно, а когда в человеке одновременно живут три таких порыва, лучше сначала не садиться с ним за один стол.

Мы встретились в маленьком кафе недалеко от студии, где я не была уже сто лет. Максим предлагал поехать со мной. Я отказалась. Не потому, что не хотела его рядом. Хотела. Очень. Но некоторые раны женщина должна открывать сама, без свидетелей. Даже если потом ее будут собирать обратно в любимые мужские руки.

Кристина уже сидела у окна.

Темные очки, собранные волосы, черный свитер, сигареты в сумке и лицо человека, который тоже спал плохо и жил последние дни на кофе, злости и сожалении.

— Ты опоздала, — сказала она вместо приветствия.

— Ты спала с моим мужем, Крис. Потерпишь семь минут.

Она сняла очки.

Глаза у нее были красные.

И вот это меня сразу обезоружило сильнее, чем я хотела.

Я села напротив.

Официантка принесла воду, кофе, паузу.

Кристина барабанила пальцами по чашке.

Я смотрела на нее и думала, что ведь когда-то мы были девочками. Жили в одной квартире, дрались из-за маминых заколок, делили мороженое и плед, шипели друг на друга, мирились, снова ругались. А потом выросли — и каждая понесла свою боль как умела.

У нее это вышло отвратительно.

— Ну? — спросила я наконец. — Ты хочешь что-то сказать? Или мне просто любоваться тем, как у тебя хватает совести сидеть напротив?

Она вздрогнула.

Потом кивнула.

— Хочу.

— Начни с чуда. Например, с правды.

Кристина опустила глаза.

— Это началось не сразу.

— Какая прекрасная новость. Значит, морально ты падала поэтапно.

— Не язви.

— А ты не трахай моих мужей, и будет нам всем счастье.

Она дернулась, как от пощечины.

Хорошо.

Больно должно быть не только мне.

— Я была в жутком состоянии, — сказала Кристина тише. — После развода, после долгов, после всего. Он пришел помогать. Возить. Платить. Жалеть. Я сначала даже не думала…

— Боже, заткнись, — сказала я, прикрывая глаза. — Вот это их вечное «я сначала не думала» меня убивает. У мужчин член, у женщин трагическая невнимательность, а итог почему-то один и тот же.

Она молчала.

Потом очень тихо:

— Я завидовала тебе.

Я открыла глаза.

— Что?

— Всегда. Не так, как думала мама. Не из-за внешности. Не из-за того, что ты младше и всем нравилась. А из-за того, что ты умела быть… цельной. Даже когда тебе больно. Даже когда ты боялась. У тебя всегда был какой-то внутренний стержень, а я… Я все время искала, к кому бы прислониться. И выбирала не тех мужчин. Не те жизни. Не те способы.

Слова звучали так честно, что мне стало тошно.

Потому что это уже не оправдание.

Это правда.

Грязная, жалкая, человеческая правда.

— И поэтому ты решила прислониться к моему мужу? — спросила я безжалостно.

— Да, — выдохнула она. — Да. Я вела себя как тварь.

Я молчала.

Смотрела на нее и ждала. Не знаю чего. Раскаяния? Слез? Чуда? Возвращения тех лет, в которых сестры не делают друг другу так больно?

Ничего этого не было.

Была только взрослая женщина напротив. Поломанная. Виноватая. И впервые за много лет — не защищающаяся до последнего, а признающая, что да, она все испортила сама.

— Почему ты не сказала? — спросила я. — Почему ждала, пока все вылезет так?

Кристина горько усмехнулась.

— Потому что ты бы отрезала меня сразу.

— А сейчас как будто иначе.

— Сейчас хотя бы по делу.

Я не выдержала и хмыкнула.

Даже в такой момент мы оставались собой. Это, наверное, и бесило больше всего — что родство не исчезает даже под толстым слоем грязи.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя, — сказала я тихо.

— Я и не прошу.

— Неправда. Любой, кто извиняется, просит.

Она кивнула.

— Да. Прошу. Но понимаю, что не имею права ждать.

Я взяла чашку, сделала глоток остывшего кофе и только тогда заметила, как дрожат мои пальцы.

Кристина увидела тоже.

— Он любит тебя, — сказала вдруг.

Я медленно подняла глаза.

— Это ты к чему?

— К тому, что когда вы вместе вошли в переговорную… я поняла одну очень отвратительную вещь. Всю жизнь я думала, что такие мужчины любят женщин за красоту, удобство, эффект. А он смотрел на тебя так, будто без тебя ему просто нечем дышать.

У меня кольнуло под ребрами.

Господи.

Ну зачем это от нее-то так больно и так нужно одновременно?

— Да, — сказала я тихо. — Любит.