Отключился.

Я уже знала это лицо. Лицо человека, которому снова принесли новости.

— Что? — спросила я.

Он положил телефон на стол.

— Алиса начала давать показания.

В кухне сразу стало тише.

Даже дети почувствовали.

Соня перестала хрустеть. Миша поднял глаза от тарелки.

Максим посмотрел сначала на них, потом на меня.

— Без подробностей, — сказал он спокойно. — Но сегодня многое прояснится.

У меня холодком прошло по спине.

Вот оно.

Финальный узел.

Та самая правда, которую вроде бы ждешь, а когда она подходит ближе — хочется спрятаться под стол. Желательно с пледом и правом на отмену взрослой жизни.

— Ты поедешь? — спросила я тихо.

— Да.

— Я с тобой.

Он собирался возразить. Я видела по лицу.

Но, видимо, вспомнил, что я не декоративный фикус и в случае запрета просто устрою локальную революцию на собственной кухне.

— Хорошо, — сказал он.

Я моргнула.

— Что, вот так просто?

— Я учусь.

— Боже, запишите дату.

— Мам, — сказала Соня, — а можно я тоже поеду? Я тихая.

Мы с Максимом повернулись к ней одинаково.

— Нет.

— Ну вот, — обиделась она. — Опять у вас все самое интересное.

— Поверь, — сказал Максим, вставая из-за стола, — это как раз тот случай, когда лучше мультики.

Он подошел ко мне, наклонился и очень тихо, чтобы не слышали дети, сказал:

— Собирайся.

— Уже боюсь.

— А я — нет.

— Почему?

Он посмотрел мне в глаза.

— Потому что ты будешь рядом.

И как после такого сохранить хоть какую-то эмоциональную независимость, кто-нибудь мне скажет?

Потому что лично я уже не могла.

Глава 28. Максим

Глава 28. Максим

Алиса выглядела не как злодейка.

Вот что всегда раздражает в подобных историях.

Ты ждешь демона с горящими глазами, женщину-вулкан, хищницу, психопатку, бог знает что еще — а видишь аккуратную, почти красивую блондинку в светлом свитере. С тонкими пальцами, спокойным лицом и усталым взглядом человека, который вообще-то считает себя пострадавшей стороной.

Вот это и было самым мерзким.

Она сидела в кабинете следователя, чуть склонив голову, и говорила так ровно, будто обсуждала не сломанные чужие жизни, а ошибку в банковской выписке.

Когда мы с Верой вошли, она перевела на нас взгляд — сначала на меня, потом на нее.

На секунду в ее лице мелькнуло что-то острое. Не злость даже. Боль, которую человек так долго холил, что она превратилась в оружие.

— Максим, — сказала Алиса тихо.

Я не ответил.

Вера рядом со мной стала как струна. Я почувствовал это даже без взгляда.

Следователь предложил нам сесть. Я остался стоять. Вера тоже.

— Гражданка Нечаева дает признательные показания, — официальным тоном начал мужчина за столом. — Ей уже предъявлены…

— Без вступления, — оборвал я.

Следователь недовольно поджал губы, но, к счастью, понял: не тот день, чтобы читать мне лекции о процессуальной вежливости.

Алиса не отводила от меня глаз.

— Я не хотела пугать детей, — сказала она.

Вера рядом хрипло усмехнулась.

Очень коротко.

Очень зло.

— Великолепное начало, — произнесла она. — Просто образец женской невинности.

Алиса наконец посмотрела на нее.

И вот в этот момент я ясно увидел то, о чем догадывался: Вера раздражала ее не тем, что была рядом со мной.

А тем, что была собой.

Свободной. Живой. Любимой.

— Ты всегда так говоришь, будто лучше других, — тихо сказала Алиса.

— Нет, — ответила Вера спокойно. — Только не хуже тебя. Это разные вещи.

Я едва заметно повернул к ней голову.

Боже.

Вот за эту ледяную прямоту я бы, кажется, убил не меньше, чем за сами угрозы.

Следователь прочистил горло.

— Гражданка Нечаева, продолжайте по существу.

Она сцепила пальцы.

— Я просто хотела, чтобы Максим наконец увидел правду.

— Какую именно? — спросил я.

На секунду мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Но нет.

Такие люди не плачут вовремя. Они копят.

— Что она не такая идеальная, как все думают.

Вера моргнула.

Я — нет.

— И для этого, — спросил я очень спокойно, — ты решила лезть к моим детям?

— Для этого я решила показать тебе, что твоя картинка треснет так же, как когда-то моя.

В кабинете повисла тишина.

Я чувствовал, как внутри меня поднимается чистая, холодная ярость. Не крик. Не вспышка. Хуже.

Потому что она говорила о моей семье как о картинке.

О Вере — как о декорации.

О детях — как о рычаге.

— Ты сошла с ума, — сказал я.

Она дернулась, как от пощечины.

— Нет! — впервые в голосе прорезалось что-то живое. — Нет, Максим, я просто любила тебя! А ты даже не видел! Ты никогда не видел никого, кроме нее!

Вера рядом со мной замерла.

И вот тут меня ударило.

Не тем, что Алиса это сказала.

А тем, как это услышала Вера.

Сколько всего я, оказывается, оставил недоговоренным в своей жизни, если даже сейчас женщина рядом со мной напряглась от чужой безумной любви — не потому, что ревновала, а потому, что ей снова было больно в эпицентре чужих чувств.

— Я видел тебя, — сказал я твердо. — И именно поэтому не выбрал. Потому что любить — не значит иметь право калечить.

Алиса побледнела.

Следователь быстро начал что-то записывать.

— Денис сказал, — продолжила она уже тише, — что если напугать Веру, она развалится. Что тебе надо только увидеть ее настоящую. Слабую. Обычную. Что тогда ты перестанешь…

Она осеклась.

— Перестану что? — спросил я.

— Смотреть на нее так, — выдохнула Алиса.

Я взглянул на Веру.

Да, я смотрел на нее именно так.

Всегда.

Даже когда злился.

Даже когда уходил.

Даже когда делал вид, что все между нами кончено.

Это вдруг стало так очевидно, что мне самому стало противно от собственной многолетней слепоты и трусости.

Вера ничего не сказала. Только подбородок поднялся выше.

— Вы закончили? — спросила она следователя.

— Пока нет…

— Тогда я — да.

Она развернулась и вышла.

Я рванул за ней сразу.

Плевать на следствие.

Плевать на показания.

Плевать на все.

Кроме нее.

---

Глава 29. Вера

Глава 29. Вера

Я держалась до коридора.

Потом до лестницы.

Потом до выхода на улицу.

А когда воздух ударил в лицо, поняла, что все. Не держусь.

Меня трясло.

Не от ревности. Даже не от страха уже.

От чего-то более мерзкого.

От осознания, что люди правда могут жить с такой дырой внутри, что им хочется разрушить чужую любовь просто потому, что им самим не досталось.

Меня тошнило от Алисы.

От Дениса.

От самой этой липкой фразы: «развалится», «обычная», «слабая».

Как будто женщина существует для того, чтобы кто-то оценивал — достаточно ли она удобна, красива, сильна, идеальна, выгодна.

Я дошла до машины и уперлась ладонями в крышу.

Дышать.

Просто дышать.

Сзади хлопнула дверь. Я даже не обернулась.

Максим подошел молча. Остановился в шаге.

— Вера.

— Не сейчас.

— Хорошо.

Вот за это я и ненавидела его в лучшие моменты: он умел не лезть тогда, когда действительно было нельзя.

Я стояла так с минуту. Может, две.

Потом сама заговорила:

— Я всю жизнь терпеть не могу, когда меня делают чьим-то поводом. Чьей-то ошибкой. Чьей-то проблемой. Чьей-то причиной.

Он молчал.

Правильно.

— Я ничего у нее не забирала, — сказала я тише. — Я не просила, чтобы ты любил меня. Не строила из себя победительницу. Я просто жила свою жизнь. Рожала детей. Любила тебя. Ругалась с тобой. Уставала. Смеялась. Плакала. А для нее я, оказывается, картинка.