Только спросила:

— Ну и где Максим?

Вот после этого я уже ничему не удивлялся.

Удивительное дело — некоторые люди умудряются годами носить в себе свою боль как знамя, а потом искренне считают, что имеют право сжечь ради нее полмира.

Я смотрел на видео, а Вера сидела рядом на диване, завернувшись в плед.

После душа.

После чая.

После слез.

После поцелуя, который до сих пор жил у меня на губах.

— Хочешь посмотреть? — спросил я.

— Да.

Она взяла у меня телефон.

Смотрела молча.

Ровно до момента, когда Алиса на экране сказала:

— Если бы он тогда выбрал не эту ледяную куклу, ничего бы не было.

Вера отдала мне телефон.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

— Ледяная кукла, — повторила она. — Интересно.

— Вера.

— Нет, подожди. Меня правда завораживает это свойство некоторых женщин. Всю жизнь хотеть мужчину, который их не выбирал, а виноватой в итоге назначить другую женщину.

— Ты не виновата.

— Я знаю.

И вот это прозвучало так твердо, что у меня самого внутри что-то отпустило.

Да. Она знала.

Слава богу.

— Но меня все равно тошнит, — добавила она.

— Меня тоже.

— И что теперь?

— Теперь следствие, показания, суд, адвокаты, психиатрия, статьи, шум…

— Фу.

— Согласен.

Она положила голову мне на плечо.

— А можно как-то ускорить до момента, где мы уже все пережили и просто сидим где-нибудь на кухне, а Соня спорит с Мишей из-за хлопьев?

Я обнял ее крепче.

— Можно. Но только если потом там же я тебя наконец-то нормально поцелую, а не между допросами и погонями.

Она подняла голову.

— А это сейчас что было? Ненормально?

— Это было мало.

— У тебя завышенные стандарты.

— Только в отношении тебя.

Она медленно улыбнулась.

Устало. Но так тепло, что у меня в груди стало тесно.

— Ты очень опасный мужчина, Орлов.

— Почему?

— Потому что именно сейчас, когда я вся на нервах, в пледе и с опухшими глазами, ты мне нравишься даже больше, чем в дорогом костюме.

Я уставился на нее.

— Это признание?

— Это констатация ошибки вкуса.

— Принято.

— Не наглей.

Я взял ее лицо в ладони.

— Уже поздно.

И поцеловал.

На этот раз без спешки и без страха, что нас вот-вот прервут.

Поцеловал глубоко, вдумчиво, так, как целуют женщину, которую слишком давно знаешь телом и слишком долго не имел права трогать. Она тихо вдохнула мне в губы, пальцы вцепились в мою футболку, и все, что я в себе держал последние дни, полетело к черту.

Я усадил ее к себе на колени.

Она не возражала.

Наоборот — прижалась ближе, провела ладонью по моей шее, по щеке, и от этой ласки у меня почти сорвало крышу.

— Максим… — прошептала она.

— М?

— Еще чуть-чуть, и я передумаю быть разумной.

— А ты сейчас разумная?

— Это остаточная функция.

Я усмехнулся ей в губы, спустился поцелуями к шее, почувствовал, как она дрожит у меня на руках.

Черт.

Как же я хотел ее.

Не только телом.

Целиком.

Всю.

Со всеми ее страхами, юмором, острым языком, гордостью, слезами, детьми, планами, бесконечной привычкой сначала колоть, потом любить и наоборот.

— Вера, — сказал я, прижимаясь лбом к ее виску, чтобы не сорваться окончательно. — Скажи мне сейчас остановиться, и я остановлюсь.

Она молчала ровно две секунды.

Потом шепнула:

— Это ужасная идея.

— Да.

— Очень.

— Да.

— Но я не хочу, чтобы ты останавливался.

У меня потемнело в глазах.

Я уже дернул край ее свитера вверх, уже чувствовал под пальцами горячую кожу талии, уже почти забыл, как дышать, когда сверху донесся грохот, хохот и вопль Сони:

— Миша! Не кидайся планетами, это Земля!

Вера уткнулась мне в плечо и застонала.

Я запрокинул голову к потолку.

— Эти дети нас ненавидят, — сказала она глухо.

— Эти дети нас спасают от принятия очень взрослых решений в очень плохой тайминг.

Она подняла голову, глаза мутные, щеки горят.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Это начинает становиться нашим эротическим рефреном.

Она шлепнула меня по плечу.

— Пошляк.

— Твой.

И вот на этот раз она не стала спорить сразу.

Только посмотрела на меня очень странно.

И тихо сказала:

— Да.

---

Глава 27. Вера

Глава 27. Вера

Утро началось с хлопьев в волосах.

Не у меня.

У Максима.

Потому что Соня решила, что папе «для бодрости» нужна радужная смесь, а он как раз наклонился к миске, когда она слишком широко махнула рукой, изображая космический взрыв. В итоге разноцветные шарики эффектно разлетелись по кухне, попали в кофе, под стол, в карман Миши и, что особенно символично, застряли у Максима в волосах.

Я смеялась так, что у меня заболел живот.

Честное слово, если бы кто-то вчера сказал, что после слез, допросов и признаний я утром буду смотреть, как мой бывший муж с лицом финансового титана вытаскивает из прически розовый сахарный шарик, я бы спросила, не пьет ли этот человек слишком крепкое.

— Не двигайся, — сказала я, вытирая слезы от смеха. — У тебя там еще синий.

Максим сидел во главе стола с видом человека, который привык управлять многомиллионными активами, но не был готов к поражению от завтрака.

— Я начинаю понимать, — медленно произнес он, — почему некоторые мужчины рано седеют.

— Пап, это не из-за нас, — важно сказала Соня. — Это из-за экономики.

Миша кивнул.

— И из-за мамы иногда.

— Предатели! — возмутилась я.

— Констатируем факты, — хором ответили мои дорогие дети.

Максим поднял на меня взгляд.

Волосы растрепаны. В них хлопья. На губах — тень улыбки. В глазах — жизнь. Настоящая, теплая, домашняя. И меня так прошило этим простым кадром, что на секунду даже перехватило дыхание.

Вот этого мне не хватало.

Безумно.

Не страсти даже.

Не поцелуев.

Хотя и их тоже.

А вот этого. Совместного утра. Смеха. Дурацких бытовых сцен. Семьи в ее смешном, шумном, живом виде.

— Мам, ты опять зависла на папе, — сказала Соня, макая ложку в молоко.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

— Ну ты смотришь так, как будто он у нас редкий зверь.

Максим кашлянул в кулак, явно пряча улыбку.

— Вообще-то, — сухо заметил Миша, — папа и есть редкий зверь. Он добровольно ест дома по утрам.

— Очень смешно, — сказал Максим.

— Я старался, — ответил сын.

Я встала, обошла стол и вытащила из волос Максима последний шарик.

Он поймал мое запястье.

Совсем легко.

Но от этого простого касания по коже побежал жар.

— Спасибо, — сказал он, глядя снизу вверх.

— Не за что. Спасаю репутацию крупного бизнеса.

— Поздно. Дети уже все видели.

— Тогда ты пропал.

Он не отпускал мою руку на секунду дольше, чем это можно было бы назвать случайностью. Я почувствовала. Он тоже знал, что я чувствую.

И дети, конечно, тоже.

Потому что Соня немедленно объявила:

— У них опять романтическое напряжение.

— Ешь кашу, — сказала я автоматически.

— Это не каша, это хлопья.

— Тем более ешь.

— А если я вырасту и тоже буду так смотреть на мужчин, ты мне разрешишь?

Максим медленно перевел на меня взгляд.

Предатель.

— Нет, — сказали мы хором.

— Почему? — возмутилась дочь.

— Потому что мы лицемерные родители, — честно ответила я.

Миша неожиданно расхохотался.

Максим тоже.

И я вслед за ними.

Потому что иначе от всего этого можно было просто сойти с ума.

Телефон Максима завибрировал, возвращая нас в реальность. Он посмотрел на экран, лицо сразу стало серьезнее.

— Да.

Слушал недолго.

Потом ответил:

— Понял. Буду через час.