— Почему?

— Потому что в нем ты выглядишь так, будто можешь купить суд, продать суд и потом еще вернуть суд по гарантии.

Я фыркнула.

— Отличный критерий.

— И потому что ты в нем красивая до мужской паники.

Вот ведь гад.

Я взяла костюм и ткнула им ему в грудь.

— Выйди.

— Что, если я хочу посмотреть?

— Максим.

— Все, ухожу. Но я правда хотел бы.

— Пошел вон.

Он вышел, смеясь себе под нос, а я наконец позволила себе выдохнуть.

Через двадцать минут мы спускались вниз.

Я — собранная, на каблуках, с лицом женщины, которая пришла не оправдываться, а добивать.

Максим посмотрел на меня, и я прямо увидела, как у него слегка темнеют глаза.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Врешь.

— Думаю, что Артем сегодня пожалеет не только об иске.

— Это почему?

— Потому что ты выглядишь как мое любимое стихийное бедствие.

Я хотела ответить что-то язвительное.

Честно.

Но вместо этого вдруг подошла ближе и поправила ему галстук.

— Тогда стой рядом и не мешай разрушениям.

Он поймал мою руку, поцеловал запястье и тихо сказал:

— Всегда.

И вот именно это почему-то придало мне сил больше, чем весь утренний гнев.

---

Глава 40. Максим

Глава 40. Максим

Артем сидел в переговорной у юристов с таким видом, будто пришел не на правовой разговор, а на кастинг в роль «оскорбленное мужское достоинство с претензией на опеку».

Холеный.

Сдержанный.

В дорогом пиджаке и с лицом человека, который надеется выиграть грязью там, где аргументов не хватит.

Увидев нас, он встал.

Сначала посмотрел на меня. Потом на Веру. Потом задержался на том, как я машинально положил ладонь ей на спину, пропуская вперед.

И сразу скривился.

Хорошо.

Пусть бесится.

— Вера, — начал он, изображая скорбное благородство, — я рад, что ты пришла.

— А я нет, — ответила она спокойно.

Боже, как же я любил ее в такие моменты.

Она села напротив, положила перед собой телефон и блокнот. Не потому что ей это было нужно. А потому что некоторые женщины умеют даже канцелярией запугать лучше, чем другие — охраной.

Юристы обменялись приветствиями. Пошли формальности. Я почти не слушал. Смотрел только на Артема и ждал момента, когда он начнет свою привычную игру: сделать вид, что Вера слишком эмоциональна, а он такой взрослый и конструктивный.

Дождался быстро.

— Я не хочу войны, — сказал он мягким голосом. — Я хочу только, чтобы дети не росли в токсичной среде под давлением Максима.

Вот тут я усмехнулся.

Совсем зря, потому что все сразу повернули головы.

— Что смешного? — спросил он.

— Ты.

Вера под столом легко сжала мою ладонь.

Предупреждение.

Ладно. Пока молчу.

Она подняла глаза на Артема.

— Давай без вранья. Ты не хотел детей даже тогда, когда мы жили вместе. Ты путал расписание кружков. Ты не знал, как зовут педиатра Миши. Ты однажды привез Соне подарок на день рождения на неделю позже и сказал, что «зато от души». И ты сейчас сидишь здесь не потому, что внезапно стал отцом года.

Он побледнел.

Юрист слева закашлялся, пряча лицо в папку.

— Ты сейчас на эмоциях, — сказал Артем.

— Нет, — ответила Вера холодно. — Это как раз я очень давно не на эмоциях. Иначе бы ты уже разговаривал не со мной, а с моим каблуком.

Я отвернулся к окну, чтобы не засмеяться вслух.

Артем перевел взгляд на меня.

— Вот именно об этом я и говорю. Она нестабильна.

Я повернулся обратно.

— Осторожнее.

— А то что? — хмыкнул он. — Ты же теперь спаситель? Очень удобно: запугал женщину, вернул в дом, а теперь строишь из себя…

Договорить он не успел.

Потому что Вера наклонилась вперед и сказала тихо, четко, страшно:

— Еще одно слово о том, что я куда-то «вернулась» не по своей воле, и я публично расскажу суду, сколько лет ты изменял мне с моей сестрой.

В комнате стало так тихо, что, кажется, даже кондиционер на секунду замолчал от неловкости.

Я повернул голову к Вере.

Медленно.

Очень.

Она смотрела только на Артема.

И не моргала.

А он вдруг потерял лицо.

Совсем.

— Что? — переспросил я спокойно.

Вера даже не обернулась.

— Сюрприз, Максим. Пока мы с тобой гордо разводились по причине взаимной невозможности, этот хорек годами трахал Кристину за моей спиной.

У меня внутри стало темно.

Очень.

Очень.

Я встал.

Юрист мгновенно сказал:

— Максим Евгеньевич…

Но мне сейчас было плевать на его отчество, диплом и будущую стенокардию.

Артем тоже вскочил.

— Это ложь!

— Нет, — сказала Вера. — И если надо, Кристина подтвердит лично.

Я смотрел на него и понимал, почему иногда мужчину нельзя бить.

Потому что некоторые твари слишком любят, когда все сводится к драке. Им в ней проще. Она отвлекает от сути.

А суть была в том, что Веру предавали сразу с двух сторон.

И она сейчас сидела напротив нас обоих, красивая и холодная, и говорила это вслух так, будто уже давно сама прожила весь этот шок без права на слабость.

Я сел обратно.

Медленно.

Очень спокойно.

И именно поэтому Артем окончательно струхнул.

— Иск будет отозван, — сказал я. — Немедленно.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет. Я обещаю тебе уничтожение по закону. С полной бухгалтерией. С моральной компенсацией. С репутацией. С налоговой. С прессой. Со всем, что ты так любишь.

Юристы даже не шелохнулись.

Они поняли — сейчас лучше быть мебелью.

А Вера повернулась ко мне.

И в ее глазах было не только напряжение.

Была боль.

Настоящая.

Поздняя.

Я бы предпочел, чтобы она никогда этого не говорила таким составом свидетелей.

Но раз уж сказала — я собирался сделать так, чтобы это было в последний раз, когда ей приходится стоять одной против подобной грязи.

---

Глава 41. Вера

Глава 41. Вера

Иногда тайны не носят в себе годами потому, что приятно.

Иногда — потому что ты не знаешь, как выжить после того, как произнесешь их вслух.

Историю с Артемом и Кристиной я узнала за полгода до развода.

Случайно.

По дурацкой переписке, которую не искала.

По чужой фотографии.

По фразе, после которой меня вывернуло прямо в ванной.

И никому не сказала.

Ни ему.

Ни ей.

Ни Максиму.

Ни себе, если честно.

Потому что тогда это означало бы признать сразу слишком многое: что меня предали два близких человека, что мой брак уже мертв, что я жила в обмане, и что развод — не просто финал любви, а уборка после морального пожара.

Сказав это сегодня вслух, я вдруг почувствовала не облегчение даже.

Пустоту.

Как будто заноза, к которой тело привыкло, наконец выдернулась, и теперь место болит, но уже иначе.

После переговорной мы с Максимом молчали всю дорогу до машины.

Он открыл мне дверь.

Я села.

Он — рядом.

Тишина.

Плотная.

Тяжелая.

— Почему не сказала? — спросил он наконец.

Я смотрела вперед.

На парковку.

На людей.

На обычный день у обычных людей, которым не приходится обсуждать супружескую грязь в присутствии юристов.

— Не знаю, — сказала честно. — Сначала стыдно было. Потом мерзко. Потом уже бессмысленно.

Он повернулся ко мне.

Я чувствовала это кожей.

— Мне — почему не сказала?

Вот тут стало больно.

Потому что правильного ответа не было.

Только честный.

— Потому что мы уже не были вместе, Максим. Потому что я и так была разваливающейся кучей достоинства на каблуках. Потому что ты был последним человеком, перед которым я хотела выглядеть женщиной, которой так по-крупному врут.

Он очень медленно выдохнул.