Потом повернулась к нему и ткнула пальцем в грудь.

— Все. Иди. Работай. Лови маньяков. Спасай мир. Делай свои страшно важные мужские вещи.

— А ты?

— А я уложу детей и попробую не сойти с ума до ночи.

— Если что — придешь ко мне.

— Это приглашение или приказ?

— Надежда.

Проклятый. Просто проклятый мужчина.

— Посмотрим, — сказала я и ушла в дом, пока ноги еще слушались.

Но всю дорогу по лестнице вверх у меня горели губы.

И не только из-за того, что я его укусила.

Глава 20. Максим

Глава 20. Максим

Ночь в доме после погони была похожа на человека, который делает вид, что успокоился, а сам сидит внутри натянутой струной.

Дети уснули удивительно быстро. Организм, видимо, решил, что если взрослые окончательно сошли с ума, то детям лучше просто вовремя выключиться. Соня заснула поперек кровати, обнимая плед с лисами и единорога. Миша еще какое-то время держался, серьезно спросил меня, поставили ли камеры на восточной стороне, и отключился, не дождавшись конца моего ответа.

Вера тоже делала вид, что держится.

Слишком ровно говорила.

Слишком спокойно разливала чай.

Слишком долго складывала детские вещи, которых и так уже было сложено больше, чем носков у многодетной сороконожки.

Я сидел в кабинете, смотрел на схему дома и понимал, что ничего не вижу. Цифры, имена, стрелки, заметки — все расплывалось в одну злую кашу. Перед глазами стоял только один кадр: Вера в машине, бледная, с Соней на руках, и задние фары той серой тачки, которая слишком долго держалась за нами.

Дверь открылась без стука.

Вера.

В длинной футболке, с распущенными волосами, без своей привычной дневной брони. Только усталость. И тревога. И что-то еще, от чего мне всегда хотелось встать и подойти ближе.

— Ты опять не спишь, — сказала она.

— Ты тоже.

— Я первая спросила.

— А я первый ответил.

Она фыркнула и закрыла дверь. Подошла к столу. Обвела взглядом бумаги.

— Ну? Поймал уже всех злодеев? Или пока только морально ненавидишь человечество?

— Второе идет успешнее.

— Верю.

Она обошла кресло, встала у окна. Лунный свет цеплялся за ее волосы, за щеку, за тонкую линию плеча. Слишком красиво. Слишком тихо. Слишком опасно для моей способности мыслить рационально.

— Кристина звонила, — сказала Вера. — Давление отпустило. Охрану она сначала материла, потом накормила.

— Узнаю семейные черты.

— Ты это сейчас про кого? — обернулась она.

— Про тебя.

— Я не матерю охрану.

— Ты просто смотришь так, что люди сами внутренне извиняются.

Я увидел, как дрогнули ее губы.

— У тебя все шутки сегодня подозрительно хорошие.

— У меня все чувства сегодня подозрительно наружу.

Сказал и сам замолчал.

Потому что правда.

Потому что рядом с ней последние дни я вообще перестал понимать, где у меня заканчивается выдержка и начинается живое мясо.

Она смотрела на меня секунду. Вторую.

Потом тихо спросила:

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— О нас.

Вот это уже было не про расследование.

Не про Дениса.

Не про Алису.

Это было про тот шрам, который у нас обоих под кожей жил столько лет.

Я откинулся на спинку кресла.

— Жалею.

Она побледнела.

Я сразу продолжил:

— Жалею, что не дрался за тебя так, как должен был. Жалею, что молчал. Жалею, что решил, будто выдержка важнее близости. Жалею, что отпустил тебя тогда, когда должен был выбить ногами любую стену между нами.

Вера смотрела на меня так, будто я только что открыл ей сейф, где лежали все мои внутренности.

— Максим…

— Ты спросила. Я ответил.

Она подошла ближе. Медленно. Осторожно. Как будто ко мне теперь тоже нужно было привыкать заново.

— А я жалею, — сказала она тихо, — что слишком долго ждала, пока ты сам догадаешься, как мне больно. Жалею, что в какой-то момент решила, будто если я тебе не нужна в очевидном виде, то не нужна вообще. Жалею, что ушла гордая, вместо того чтобы хотя бы раз устроить тебе нормальный, достойный женщины скандал с битьем посуды.

Я не выдержал и усмехнулся.

— Вот это я бы пережил хуже развода.

— Еще бы. У тебя тарелки дорогие.

— У меня жена была дороже.

Она замерла.

Я тоже.

Слово «жена» вырвалось само. Как старая правда, которая так и не согласилась стать прошлым.

Вера сглотнула.

— Не надо так.

— Как?

— Как будто все можно вернуть одним поздним раскаянием.

Я встал.

Подошел вплотную.

— Нельзя. Я не идиот. Я понимаю.

— Иногда сомневаюсь.

— Справедливо.

Она смотрела на меня снизу вверх. Глаза темные, сонные, живые. На такой дистанции от нее уже не работали разумные мысли. Только инстинкт подойти еще ближе. Коснуться. Проверить, что она правда здесь.

— Но я хочу попробовать, — сказал я.

— А я боюсь.

— Знаю.

— С тобой всегда больно, Максим.

— Без тебя тоже.

Тишина ударила между нами, как спичка.

Она была так близко, что я чувствовал тепло ее кожи. Видел, как дрожат ресницы. Как приоткрылись губы.

Еще одно слово — и мы сорвемся.

Еще один вдох — и я уже не остановлюсь.

И именно в этот момент сверху раздался детский вопль:

— МА-А-АМ!

Мы отшатнулись друг от друга так быстро, будто нас поймали на краже собственной выдержки.

Вера закрыла глаза.

— Соня, — выдохнула она обреченно.

— Да, — кивнул я. — Наш личный ангел целомудрия.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

— Не смей смеяться.

— Уже поздно.

И выбежала из кабинета.

А я остался стоять посреди комнаты, глядя на дверь и понимая, что если бы не крик дочери, я бы, возможно, впервые за много лет совсем перестал себя сдерживать.

---

Глава 21. Вера

Глава 21. Вера

Соня не умирала.

Не падала с кровати.

Не видела убийцу за шторами.

Ей просто приснилось, что Миша съел ее маршмеллоу в каком-то постапокалиптическом будущем, и она решила, что это нужно срочно обсудить с матерью.

Я, конечно, мать любящая. Но когда я среди ночи стояла над кроватью дочери и слушала этот сюжет, во мне боролись нежность и легкое желание передать ребенка в аренду цирку.

— Мам, ты понимаешь, — шептала Соня с трагическим лицом, — это был не просто сон. Это предупреждение.

— Ясно.

— Ты должна проследить, чтобы Миша ничего белого без меня не ел.

— Хорошо.

— И еще…

— Соня, если ты сейчас скажешь, что нам надо купить отдельный сейф для сладкого, я заплачу.

Она задумалась.

— Это хорошая идея вообще-то.

Я поцеловала ее в лоб и натянула одеяло выше.

— Спи, прорицательница.

— А папа дома?

— Дома.

— Вы опять ругались?

— Немного.

— А целовались?

Я застыла.

Вот же маленькая ведьма.

— Спи.

— Значит, да, — довольно пробормотала она и мгновенно отключилась, как будто только за этой информацией и выходила на связь с миром.

Я выпрямилась и уставилась в темноту.

Господи.

Если бы дети могли монетизировать свою наблюдательность, мы бы уже жили на Мальдивах и плевали в океан с веранды.

Когда я вернулась в коридор, Максим уже ждал у двери детской. Прислонившись плечом к стене. Босиком. В футболке. Очень домашний. Очень мой бывший муж. Очень плохая идея для женского душевного равновесия.

— Ну? — спросил он тихо.

— Апокалипсис отменяется. Пострадали только будущие маршмеллоу.

Он с трудом удержал лицо.

— Не смейся, — предупредила я шепотом.

— Я даже не начинал.

— Врешь по лицу.

Мы пошли по коридору вместе. Медленно. На цыпочках. Как два человека, которые формально должны были уже давно привыкнуть друг к другу, а на деле каждую минуту заново учились просто идти рядом.