Просто.

Спокойно.

И у меня внутри в ту же секунду вспыхнул такой жар, что я едва не плюнул на всю прессу и не поцеловал ее прямо там.

Потом подумал — и все-таки поцеловал.

Не жадно.

Не как наедине.

Коротко. В уголок губ. Но этого было достаточно, чтобы за воротами вспыхнули камеры и зашумели голоса.

Вера выдохнула сквозь улыбку:

— Показушник.

— Поздно. Уже задокументировано.

— Ненавижу тебя.

— Любишь.

— При людях не зазнавайся.

Я повернулся обратно к прессе.

— На этом достаточно.

И повел ее в дом, пока у меня еще было терпение не отвечать на вопрос «Планируете ли вы свадьбу?». Потому что если бы они знали, насколько это слово вдруг больно и сладко ударило куда-то прямо под сердце, у меня было бы еще больше проблем.

Как только двери закрылись, Вера резко выдохнула.

— Я жива?

— Более чем.

— Мне надо выпить. Или лечь. Или пять дней молчать в ванне.

— Могу организовать ванну и выпить.

— А молчать?

— Это уже сложнее.

С лестницы донесся вопль Сони:

— Мам! Пап! А вы телевизор включили? Там вы красивые!

Я запрокинул голову.

— Все. Нас теперь точно не отмоют.

Вера рассмеялась.

Устало. Честно. Живо.

И я понял, что, наверное, впервые за много лет не просто дышу рядом с ней.

Живу.

---

Глава 35. Вера

Глава 35. Вера

Вечером дом гудел, как улей после вмешательства телевидения.

Соня бегала с криками: «Мои родители знаменитости и еще целуются!»

Миша, бедный разумный ребенок, пытался делать вид, что его все это не касается, но я видела, как он то и дело поглядывает на нас с Максимом с выражением лица «ну наконец-то взрослые начали догонять очевидное».

Лидия Павловна без комментариев поставила на стол пирог, чай и коньяк.

Я уважаю женщин, которые понимают потребности семьи без лишних слов.

— Мам, а вы теперь опять муж и жена? — спросила Соня, запихивая в рот виноградину.

Я поперхнулась чаем.

Максим невозмутимо налил себе воды.

— Нет, — сказала я. — Не все так быстро.

— А почему? — удивилась дочь. — Вы же и так все время были моими родителями.

Вот.

Вот как после этого не начать рыдать прямо в суп?

Максим посмотрел на меня поверх стакана.

И в его взгляде было ровно то же самое.

Потому что из уст ребенка это звучало как приговор всем нашим взрослым выкрутасам.

— Мы… разбираемся, — сказала я осторожно.

— В себе? — уточнил Миша.

— Да что ж вы такие допросники, — простонала я. — Вас кто вообще воспитывал?

— Жизнь, — важно сказала Соня.

— И вы, — добил Миша.

Максим тихо засмеялся и встал из-за стола.

— Так, бойцы. Вечерний душ, зубы и спать.

— Мы не хотим!

— Хотим, — сказал он тем самым голосом, после которого даже мои колени иногда соглашались с ним без суда и следствия.

Дети ушли наверх, бубня и споря, кто первый, кто второй и почему чистить зубы два раза в день — это заговор стоматологов.

Я осталась сидеть за столом, глядя в кружку с чаем.

Тело отпускало стресс. Душа — нет.

Слишком много произошло за последние дни. Слишком много было сказано сегодня. Слишком многое перевернулось.

Максим вернулся минут через пятнадцать. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, сел напротив и смотрел на меня так долго, что я не выдержала.

— Что?

— Ты задумалась.

— Ничего от тебя не скроешь.

— Хотелось бы.

— А мне — нет.

Он чуть улыбнулся.

— Это хорошо.

Я покрутила кружку в пальцах.

— Мне страшно, Максим.

— Опять?

— Не «опять». Все еще.

— Из-за них?

Я покачала головой.

— Из-за нас.

Он молчал.

Ждал.

Вот же гад. Научился все-таки этому самому ценному — не лезть с ответом раньше времени.

— Я сегодня сказала «да» там, на улице, — продолжила я. — И не соврала. Но внутри меня все равно сидит маленькая злая тетка с папкой, которая орет: «А ну стоять! Мы это уже проходили!»

Максим усмехнулся.

— У меня тоже есть такой внутренний персонаж.

— И кто он?

— Старый козел с лицом моего юриста. Говорит: «Не верьте счастью, оно облагается налогом».

Я расхохоталась.

Вот честно. До слез.

— Господи, — выдохнула я. — Это ужасно точное описание твоей души.

Он встал, обошел стол и присел передо мной на корточки.

Большой, сильный, серьезный мужчина.

Передо мной.

На уровне глаз.

И это было так интимно, что у меня снова заныло где-то в груди.

— Послушай, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты делала что-то из страха. Или из жалости. Или потому что дети так хотят. Или потому что прессу проще заткнуть красивой картинкой.

Я смотрела на него не мигая.

— Я хочу, чтобы ты выбрала меня только если правда хочешь быть со мной. Без спасательных операций, без кризиса, без адреналина.

— А если хочу? — спросила я шепотом.

Он провел большим пальцем по моему запястью.

— Тогда я больше тебя не отпущу.

И вот это не звучало угрозой.

Это звучало домом.

Я медленно выдохнула.

Поставила кружку на стол.

Потом положила ладони ему на щеки.

И сказала то, что, кажется, зрело во мне все эти дни, годы, бессонные ночи и все наши несчастные, упрямые молчания:

— Я хочу домой, Максим.

Он замер.

— Что ты сейчас сказала?

— Я хочу домой. К тебе. С детьми. По-настоящему. Не на пару дней, не из-за охраны, не из-за прессы. Я хочу попробовать снова. Если ты выдержишь мой характер, привычку спорить, и то, что я иногда ем ночью сыр стоя у холодильника.

Он закрыл глаза.

Лбом уткнулся мне в колени.

И тихо засмеялся. Почти беззвучно. С облегчением человека, которого наконец-то перестали душить изнутри.

Потом поднял голову и посмотрел на меня так, что в горле стало тесно.

— Я выдержу все, — сказал он хрипло. — Даже сыр.

— Это самое страшное испытание.

— Я готов.

Я наклонилась и поцеловала его первой.

Потому что хватит уже ждать. Хватит бояться так, будто впереди гарантированно боль. Да, она возможна. Да, мы оба умеем все ломать. Да, у нас характеры такие, что иногда проще договориться с ураганом.

Но я любила его.

Он любил меня.

Дети уже давно считали нас одним домом, даже когда мы сами были слишком глупы это признать.

И в этот момент, с его руками на моей талии и своим сердцем, которое наконец-то перестало биться в режиме тревоги, я поняла одну простую вещь:

иногда второй шанс — это не роскошь.

Это единственный честный выход.

Глава 36. Максим

Глава 36. Максим

Я думал, что момент, когда женщина говорит тебе: «Я хочу домой. К тебе», должен ощущаться как салют, музыка, звон бокалов и, возможно, аплодисменты невидимого оркестра.

На деле он ощущался тише.

Глубже.

Как будто внутри меня долго скрипела какая-то ржавая дверь, а потом вдруг открылась.

И за ней оказалось не счастье даже.

Облегчение.

Настоящее.

Почти болезненное.

Вера после своих слов смутилась не сразу. Сначала поцеловала меня. Потом еще раз. Потом обняла за шею. И только когда я поднял ее со стула и посадил на край стола, она вдруг пробормотала мне в губы:

— Только не смотри так, будто я уже передумать не могу.

— Не можешь, — ответил я честно.

— Вот именно за это я тебя иногда и хочу стукнуть.

— Любовь у нас просто с богатой палитрой.

Она усмехнулась.

Глаза у нее были уставшие. Счастливые. Испуганные. Живые.

Самые красивые глаза на свете, если спросить меня. А меня, в общем-то, никто и не спрашивал. Но я бы все равно ответил.

— Ты понимаешь, — сказала Вера тихо, перебирая пальцами ворот моей рубашки, — что я сейчас очень храбрая только на эмоциях? Утром могу проснуться и снова включить внутреннюю зануду.