Максим подошел ближе.

— Для меня — нет.

— Знаю.

Я наконец обернулась.

У него было такое лицо, что злиться на него было уже невозможно. На себя — можно. На мир — можно. На этих психов — сколько угодно. На него — нет.

Потому что он смотрел так, будто все это время ему самому было физически больно слышать каждое слово.

— Ты не картинка, — сказал он тихо. — Ты женщина, из-за которой я однажды понял, что дом — это не стены. Ты женщина, без которой я три года жил как идиот в дорогом интерьере. Ты мать моих детей. Ты самое настоящее, что у меня есть.

Все.

Я не выдержала.

Слезы пошли тихо, без истерики. Просто потекли сами, как будто этот день наконец-то надорвал где-то внутри последнюю натянутую нить.

— Черт, — пробормотала я. — Ненавижу плакать на парковках. Это ужасно непрезентабельно.

И он, зараза, все равно чуть улыбнулся.

— Ты даже плачешь красиво.

— Максим!

— Извини. Плохая шутка.

— Очень.

Он взял мое лицо в ладони. Осторожно. Как что-то ценное и ранимое, хотя я меньше всего в жизни походила на хрустальную вазу.

— Послушай меня, — сказал он. — Ни Алиса, ни Денис, ни кто бы то ни было еще не имеют права определять тебя. Поняла?

Я кивнула.

— Нет. Скажи.

— Поняла.

— Еще.

— Господи, ты в такие моменты невозможный.

— Еще, Вера.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла и посмотрела прямо на него.

— Я не их страх. Не их обида. Не их фантазия. Я — это я.

— Да.

— И я не развалилась.

— Нет.

— Хотя очень хотелось.

— Тогда развались об меня, — тихо сказал он.

И вот после этого я уже сама к нему шагнула.

Обняла.

Крепко. Жадно. Так, будто и правда можно было отдать ему на хранение все, что внутри дрожало и болело.

Он прижал меня к себе мгновенно.

— Вот так, — прошептал в волосы.

— Не привыкай.

— Поздно.

Я уткнулась носом в его шею и вдруг поняла страшное.

Я уже почти не хочу назад.

В ту жизнь, где мы отдельно.

В ту логику, где все проще на бумаге и пусто на деле.

Это было пугающе.

Очень.

— Максим, — сказала я, не отстраняясь.

— М?

— Если я снова в это войду, а ты опять однажды закроешься, я тебя реально убью.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Справедливо.

— Я не шучу.

— Я тоже.

И поцеловал меня.

Не как утешают.

Как выбирают.

---

Глава 30. Максим

Глава 30. Максим

В машине обратно мы молчали.

Не потому что сказать было нечего.

Наоборот — слишком много всего жило прямо под языком, и любое слово сейчас могло снести остатки разумной конструкции, на которой еще держался этот день.

Вера сидела рядом, повернувшись к окну. Но пальцы наши лежали на подлокотнике так близко, что едва касались.

Я смотрел на это и думал, что взрослый человек с многомиллионным бизнесом, двумя детьми и уголовным делом на горизонте не должен так сильно зависеть от касания чужой руки.

Но зависел.

Когда мы подъехали к дому, Вера не вышла сразу.

Сидела секунду.

Потом тихо сказала:

— Я не хочу сейчас к детям с этим лицом.

Я повернулся к ней.

— Тогда не идем сразу.

— А куда?

— Ко мне в кабинет.

— Очень опасное предложение.

— Только если ты опять считаешь, что я исключительно о сексе.

Она наконец взглянула на меня.

— А ты исключительно не о нем?

Туше.

Я усмехнулся.

— Не исключительно.

— Вот и я о том.

Но все же вышла из машины и пошла рядом.

В кабинете было полутемно. Я не стал включать верхний свет, только лампу у дивана. Теплая желтая полоса легла на пол, на книги, на низкий столик. Дом дышал тишиной. Дети, кажется, были в игровой. Слава богу.

Вера села на диван и выдохнула так, будто весь день держала на плечах бетонную плиту.

Я сел рядом. Не вплотную. Но достаточно близко, чтобы, если она захочет, я мог просто взять ее за руку.

Она захотела.

Сама.

И вот от этого простого движения мне стало тяжело дышать.

— Скажи мне честно, — попросила она. — Ты знал?

— Что Алиса в тебя вцепилась? Нет. Что ей нравлюсь — возможно. Но я никогда…

— Я не об этом, — перебила Вера. — Ты знал, что любишь меня даже когда мы развелись?

Вопрос ударил точно.

Очень.

Я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

— Да.

Она дернулась рядом. Совсем чуть-чуть.

— И молчал?

— Да.

— Почему?

Я посмотрел на нее.

— Потому что был уверен, что испортил все до конца. Потому что ты смотрела на меня тогда так, будто если я подойду еще на шаг, ты рассыплешься. Потому что я сам не мог себе простить, как мы до этого дошли.

— А другие женщины?

Очень тихо спросила.

Очень ровно.

Но я услышал то, что за этим стоит.

Не праздное любопытство.

Боль.

Старая. Колючая. Не до конца умершая.

— Были, — сказал я честно. — Но ни одна из них не была важна.

Вера усмехнулась безрадостно.

— Какая прелестная мужская формулировка. «Не важна». Просто тело, просто время, просто кто-то, чтобы не чувствовать пустоту?

— Да.

Она отвела взгляд.

— Мерзко.

— Согласен.

— И честно, — добавила она после паузы.

— Ты попросила честно.

— А ты, оказывается, умеешь.

Я взял ее за подбородок и повернул к себе.

— Только с тобой это что-то значит.

Она долго смотрела на меня. Очень долго. Как будто примеряла мою правду к своему страху и решала, не мала ли.

— Я никого не подпускала, — сказала вдруг.

Сердце у меня просто сбилось.

— Совсем?

— Совсем.

— Почему?

Она улыбнулась уголком губ. Почти зло. Почти нежно.

— Видимо, тоже дура.

Боже.

Я притянул ее к себе резко, не выдержав уже ни секунды этой пытки под названием «мы оба все еще друг друга любим, но давайте обсудим это цивилизованно».

— Иди сюда, — хрипло сказал я.

Она села ближе, почти на меня.

И все.

Сдержанность закончилась.

Я целовал ее жадно, глубоко, с тем голодом, который не проходил годами, только маскировался под работу, злость и мужское достоинство. Она отвечала так же — горячо, отчаянно, как будто и в ней тоже давно прорвало плотину.

Я провел ладонью по ее спине, под свитером, почувствовал горячую кожу и с трудом не застонал прямо ей в рот.

— Максим… — выдохнула она.

— М?

— Мы вообще-то в доме с детьми.

— Очень несвоевременно с их стороны.

Она рассмеялась мне в губы.

Проклятая женщина. Даже это умудрялась делать так, что мне хотелось одновременно любить ее и немедленно утащить в спальню.

— Я серьезно, — сказала она, касаясь моих волос. — Если Соня сейчас войдет, я потом никогда не восстановлю психику.

— А у тебя была психика?

— Была! Пока ты не начал вдруг говорить правду и хорошо целоваться.

— Значит, потеря не без пользы.

— Самодовольный…

Я снова поцеловал ее. Мягче. Дольше. Уже не как человек, у которого отобрали воду в пустыне, а как тот, кто наконец-то пьет и не верит, что можно.

И именно поэтому мы оба услышали шаги слишком поздно.

— Ой, — сказала Соня от двери.

Мы отпрянули друг от друга с такой скоростью, будто нас ударило током.

Соня стояла на пороге с двумя фломастерами и лицом исследователя человеческой неловкости.

— Я просто хотела спросить, где скотч, — сказала она. — Но, кажется, у вас тут опять это.

Я закрыл глаза.

Вера зажала рот рукой, чтобы не застонать вслух.

— Какое «это»? — спросил я осторожно.

— Ну, когда вы друг на друга смотрите, а потом целуетесь и делаете вид, что я мешаю искусству.

Я в этот момент понял, что дети — это не цветы жизни. Это очень маленькие прокуроры без права на адвоката.

---