— Я весь внимание.

— Примерно через десять километров будет аванпост «Передышка». За ним — развилка. — Он начал чертить что-то прутиком на золе. — Первый путь — главный тракт. Крюк длиной в день через руины, в обход гор и дефективных земель. Там безопасно, скучно и людно.

— И нас там перехватят, — закончил я мысль.

— Скорее всего. Будут ждать нас там, попивая горячие напитки. Они не дураки. Но есть вторая дорога. Прямая. — Паркон поднял на меня взгляд, в котором плясали бесы. — Дорога для тех, кто либо очень спешит, либо очень хочет сдохнуть.

— И чем она так плоха? — Я подался вперед. В голове мелькнула паническая мысль: «Карта. Твою мать, Вэйкор, почему не украл или купил карту? Ты идиот. Слепой котенок в лесу с волками».

Паркон выдохнул густое облако дыма, которое тут же развеял ветер.

— Простой люд называет это место Гнилищами или Беспутными Землями. Кто поумнее — Зонами Дестабилизации. Я зову их Преддвериями. Но в моем старом подразделении, где любили умные слова, это называли «Карманное Измерение Минковского». Мы пойдем через «Дыру», Вэйкор.

— «Дыру»? — переспросил я. Звучало паршиво.

— Место, где реальность… — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — …дает трещину. Компас там сходит с ума, законы физики берут выходной, а твои собственные глаза могут начать врать тебе так убедительно, что ты поверишь. Мои преследователи туда не сунутся — техника откажет. Твои… если у них есть мозги, тоже. Рискнем шкурой ради шанса срезать путь и стать невидимками?

Я выпучил глаза и пытался въехать в его слова. Повисло минутное молчание. Он что, серьезно? Какая перспектива мне нравится больше: нож в печень или превращение в неясную субстанцию? На секунду подумал, что он спятил. В Куртова местные травили про такие Преддверия байки, от которых даже у портовых громил волосы в носу седели.

— Папаша, — ядовито прошипел я свой ответ, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Скажи мне, что ты куришь в этой своей трубке? Отсыпь немного, может, и я начну фонтанировать гениальными идеями о том, как красиво сдохнуть.

Паркон даже бровью не повел. Он спокойно выпустил ещё одно кольцо дыма, наблюдая, как оно растворяется в предрассветной серости.

— Ты в своем уме? — Сарказм испарился, уступив место плохо скрытому раздражению. — Нас сожрет, размажет по камням или превратит в желе. Я не самоубийца и рискую, когда понимаю правила игры. А там правил нет.

— Правила есть везде, Вэйкор, — перебил Паркон. Его голос звучал тихо, но так твердо, что мне пришлось заткнуться. — Просто там они… другие. Тех, кто идет за нами по пятам, я боюсь больше, чем любого «желе». Люди жестоки, потому что им это нравится. Они получают удовольствие от власти, от боли. А эти Преддверия… они просто есть. Как шторм или землетрясение. У них нет злобы. Им плевать на тебя. Нужно только знать фарватер.

— И ты его знаешь? — прозвучало скептически.

— Скажем так: я неплохо читаю знаки, которые оставляет это место, — уклончиво ответил он. — Сиди или иди смирно. Не трогай ничего, даже если оно выглядит как золотой слиток или твоя покойная бабушка. И держи рот на замке, пока я не скажу обратное. Дисциплина, парень. Справишься?

Хотелось послать его к черту и пойти длинной дорогой. Но позади был нож в печень от наемников. Впереди — полная неизвестность. Третий вариант — сдохнуть от жажды, голода и холода тоже не сильно радовал. Паркон же предлагал безумие, но в этом безумии была система. А системы я уважал.

Внезапно горизонт со стороны Копьево разрезали яркие лучи прожекторов. Спустя секунду донесся натужный гул, от которого завибрировала земля под ногами. Инстинкты взвыли сиреной: «Облава!».

Я резко подорвался с бревна, готовый свалить прочь — нырнуть за телегу, раствориться в темноте, бежать сломя голову. Но не удалось сделать и шага: железные пальцы намертво сомкнулись на плече. От этой бешеной хватки из груди вырвался короткий «ох». Паркон даже не встал — он просто пригвоздил меня к месту своей механической рукой.

— Сиди, — скомандовал он. Не громко, но так, что ноги сами подогнулись. — Без резких движений.

— Может это они! — тело снова рванулось в сторону, голос сорвался на шипение. — Надо валить!

— Нет, не они. Слушай двигатель.

Из темноты, лязгая гусеницами, выползло тяжелое, бронированное чудовище. Свет фар выхватил угловатый силуэт с навесной броней.

— «Штаркветтер», — констатировал Паркон, не убирая руки с моего плеча. Я чувствовал вибрацию сервоприводов его протеза. — Слишком тяжелый для погони. Слишком громкий для разведки.

За броневиком, поднимая тучи пыли, тащились два «Паровых Ландо», набитых людьми под завязку. В окнах были видны усталые лица, кирки, сваленные в кучу рюкзаки.

— Шахтеры? — выдохнул, чувствуя, как адреналин медленно отступает.

— С наемной охраной, — кивнул старик, наконец разжимая пальцы. На плече наверняка останутся синяки. — Значит, наткнулись на жилу. Или бегут от чего-то похуже нас с тобой.

Судя по тому, как наемники в кузовах судорожно сжимали винтовки, вглядываясь в темноту за своей спиной, второй вариант был куда ближе к истине.

Конвой прогрохотал мимо, не обратив внимания на маленький лагерь. Когда гул стих, я посмотрел на Паркона по-новому. Он не дернулся. Прочитал ситуацию по звуку мотора, пока я паниковал как сопляк. Один-ноль в пользу его безумного плана.

— Хрен с тобой, Паркон, — выдохнул, потирая плечо. — Я в деле. Но если превращусь в жижу — буду преследовать тебя в кошмарах.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Договорились. А теперь — отбой. Тебе нужно поспать.

— Какой к черту сон?

— Такой, который не даст тебе свихнуться в «Дыре», — отрезал он, поднимаясь и подкидывая веток в угасающий костер. — Усталый мозг там — первый предатель. Спи. Я подежурю.

— А ты?

— А я выспался в прошлом веке.

Паркон сел спиной к огню и положил на колени старый дневник. Устраиваясь на ночлег, я плотнее завернулся в плащ, глядя на широкую спину спутника. Странно, но соседство с этим стариком, ведущим на верную гибель, дарило странное чувство безопасности.

— Разбудишь, если начнется конец света? — пробормотал я, уже проваливаясь в сон.

— Обязательно, — донеслось в ответ. — Не пропустишь.

Сон был дрянью, тревожным и прерывистым. Я проваливался в него, как в холодную воду, и тут же выныривал от каждого скрипа телеги или далекого крика ночной птицы. Мозг отказывался отключаться, прокручивая единственную мысль: «Дыра». Звучало это слишком буквально и поэтому — ещё страшнее. Пункт караванщиков остался позади. Я решил не светить лицом. Забившись поглубже в тряпье, жестко приказал себе уснуть. На этот раз тело подчинилось без споров.

Снова сон.

Я — Семьдесят Третий. Я бегу.

Обшарпанные стены Приюта несутся мимо, сливаясь в грязную серую полосу. Запах гнили и прокисшей похлебки забивает ноздри. Скрежет моих босых ног по холодному, щербатому камню — единственный звук, кроме стука собственного сердца.

Нет понимания, от чего приходится бежать. Причины скрыты. Кожей чувствуется лишь оно — ледяное дыхание затылком, присутствие, от которого стынет кровь. Оно не топает, не рычит. Оно просто есть, и оно приближается. Это знакомый, отработанный ужас.

Но сегодня что-то не так.

Пролетаю мимо длинной, зазубренной трещины в стене, которую знаю, как свою ладонь. И краем глаза замечаю… движение. Спотыкаюсь, чудом не впечатавшись в стену, и оборачиваюсь.

Трещина. Она выпрямлялась. На моих глазах ее хаотичные изгибы сглаживались, стягивались в идеальную, неестественно ровную линию. Словно невидимая линейка чертила новый порядок поверх старого хаоса.

Я уставился в пол. Ржавое пятно на полу, напоминавшее старое пятно крови, ожило. Оно втягивало в себя рваные края, съеживалось, пока не стало безупречно ровным кругом.

Словно его очертил невидимый циркуль.