Старый хрен Сайлар вдолбил в меня ещё одно правило: «Никогда не воруй то, что не можешь оценить». Оценил: Старик, повозка, одна тварь. Вероятно, с ним баба, готовит похлебку, но её не было видно. Риск минимальный. Награда — транспорт, возможно еда, шанс добраться до большого города.

Я продолжил двигаться за ними, пытаясь не терять их из виду, дождался пока старик разобьёт лагерь у подножия невысокой скалы. Он распряг клаттерхофа, оставив его пастись на привязи.

Идеально. Я обошел их по широкой дуге, прячась за камнями. План: шум с одной стороны, кража с другой. Подобрав несколько увесистых камней и, когда совсем стемнело, швырнул их один за другим так, чтобы они с грохотом покатились по склону в доброй сотне шагов от лагеря.

Как по учебнику. Дед встрепенулся, торопливо схватил что-то похожее на увесистый дрын и, глухо ругаясь, пошел проверять.

Мой выход.

Пригибаясь к земле, скользнул к клаттеру. Животное лениво дернуло своим усом, но не испугалось. Я уже тянул руку к уздечке, мысленно прощаясь с этим стариком, когда тихий, но твердый голос заставил меня замереть.

— Даже не думай.

Голос был не старческий. И не женский. Он принадлежал девчонке. Твою мать. Где она пряталась? Медленно обернулся. В трех метрах от меня стояла она. Моя ровесница, может, на год младше. Грязноватое лицо, спутанные волосы и взрослый взгляд, не по годам. А в руках она держала небольшой, но явно рабочий арбалет. Болт смотрел мне прямо в грудь. Вся моя уверенность испарилась, сменившись злой досадой.

— Где старик? — зло прошипел я в ответ, лихорадочно пытаясь оценить обстановку. Может, успею рвануть.

— Отец пошел проверять шум, который ты устроил. Умно. Но предсказуемо, — она даже не моргнула. — Бросай свой нож. Медленно.

С моих губ в очередной раз сквозь зубы сорвались тихие проклятья В этот момент вернулся старик. И когда он вышел в свет костра, стало ясно, насколько сильно я вляпался в дерьмо. Это был не дряхлый торговец. Довольно высокий, крепкий, с обветренным лицом мужчина, лет шестидесяти. А вместо левой руки у него был функциональный, механический протез военного образца, хоть и старого поколения, тихо поскрипывающий при движении. Ветеран. Бывший вояка. Хрен редьки не слаще. Не важно.

Он остановился, окинул меня взглядом. В «меню» ожидались вопли или мордобой, тело уже готовилось исполнять цирковые номера и уходить в перекаты, спасаясь от лишнего железа в черепе. Но он просто посмотрел на дочь, потом на меня, и сказал неожиданно спокойным голосом:

— Ты двигаешься тихо. Для городского. Но здесь ты шумишь как стадо баранов.

— Ага. И выманил тебя из лагеря?

— Ты выманил себя. Я навёл на тебя Инеж с момента, как ты хрустнул веткой у того валуна. — он указал пальцем на моё бывшее укрытие, — Кто за тобой гонится?

Вопрос выбил меня из колеи.

— Люди, которые не любят оставлять свидетелей, — выпалил я в ответ. Это была не ложь.

Старик кивнул, будто услышал именно то, что ожидал. Девчонка чуть опустила арбалет, но палец со спуска не убрала.

— Мы идем до самого Подшпилья — хрипло сказал Паркон. — Бежим от долгов, от таких же псов, что преследуют тебя. Нам не нужны лишние проблемы. Есть предложение.

Пришлось внутренне подобраться, привычно ожидая неминуемого подвоха. Никто не помогает просто так. В Куртова за «по-людски» можно было получить только нож в сердце или ипотеку.

— Предлагаю сделку, — продолжил он. — Ты едешь с нами. Делишь со мной ночную стражу. За это — место в повозке, как укрытие. Мы прикроем тебя, ты прикроешь нас. Согласен — садись и ешь. Нет — проваливай прямо сейчас, и мы тебя не видели.

Мозг лихорадочно заработал. Доверять? Им? Сайлар за такие мысли мигом прописал бы смачный, отрезвляющий подзатыльник. Доверие — это петля, которую ты сам надеваешь себе на шею. Они могут сдать при первой же возможности. Продать с потрохами за пару монет. Они — обуза.

Но я один на чужой земле, голоден и скоро буду вымотан. Долго не продержусь. А эти… они прикрытие. Преследователи ведь ищут одиночку. Скорее всего, они не будут вглядываться в каждую встречную повозку. Это шанс. Рискованный, отвратительный, но шанс.

Девчонка смотрела на меня выжидающе.

В ответ я медленно кивнул, не сводя с них глаз:

— Договорились.

Старик указал подбородком на котелок у огня.

— Меня зовут Паркон. Это моя дочь, Инеж. Садись, ешь. Но предупреждаю на берегу: без глупостей. Иначе сам тебя пристрелю.

И пока последняя фраза еще висела в воздухе, левое предплечье — литой монолит из матового сплава — пришло в движение. Защитные пластины с сухим щелчком разошлись в стороны, обнажая сложное нутро из латунных трубок и туго свитых медных кабелей. Раздался шипящий выдох пневматики. Пять шарнирных пальцев сложились и ушли глубоко в корпус. Из освободившегося гнезда, с лязгом вставая на боевой взвод, плавно выехало вороненое рыло сорокамиллиметрового ствола.

Изящество этой бионики не вызывало вопросов. Сложный, безупречный, опасный механизм. То, что таскают калеки в грязных трущобах Куртова — обычный шипящий металлолом, ржавые клешни на паровом ходу. А протез Паркона… это, мать его, чистое искусство. Фаланги пальцев двигались слишком плавно для механики и слишком точно для человека. Настоящие тяжелые био-узлы, подключенные напрямую к живым нервным окончаниям. Намёк был ясен: этот «дряхлый дедушка» мог одним движением превратить долину в филиал ада. Собственный куцый арсенал — стилет, «Крести» и уличный гонор — на таком фоне выглядел жалко и смехотворно. Будто на взрослую перестрелку притащили деревянную саблю.

После такой демонстрации силы пришлось послушно сползти на землю и засесть на углу, вполоборота к склону. Позиция идеальная: периферийным зрением наглухо зажато и это святое семейство впереди, и уходящая назад тропа. Паркон уплетал свою похлебку с таким невозмутимым видом, будто всё происходящее — лишь затянувшийся семейный пикник, а не смертельные прятки. Инеж же молча пасла меня, точно цепная собака паршивую овцу. Смотри-смотри, дорогуша, главное — дыру во мне не протри.

Я недоверчиво повертел в руках горячую миску. Пахло вполне сносно, но аппетита пока не было. Тошнило от одной мысли, что я снова от кого-то завишу. Сделка с дьяволом по уценке. Тепло от костра грело тело, но не душу. Буду использовать их, чтобы выжить. А они — меня. И как только наши пути разойдутся, или один из нас станет обузой, сделка тут же закончится.

(Официальная валюта Рубежья и Подшпилья: люмены и искры. Это деньги элиты, торговцев и пр. Чистые, технологичные, символичные. 1 Люмен = 100 Искр.)

(Уличная валюта: геши и зубцы. Это деньги простого народа. Ими расплачиваются в доках, в тавернах, на черном рынке. 1 геш = 100 зубцов. Существует официальный курс обмена — 1 люмен = 10 гешей)

Паркон был не очень разговорчив, играл в молчанку после нашей первой перепалки. Без эмоций, будто я приведение. Меня это устраивало. Меньше слов — меньше вранья. Или он ещё умнее чем казалось. Очередной хитрожопый дед на мою голову. А вот Инеж, наоборот, сменила тактику, её цепкий взгляд немного смягчился.

Повсюду простиралась желто-бурая степь, поросшая колючим ковылем и чахлыми, упрямыми кустами полыни, от которых тянуло горьковато-пряным ароматом. Местность на которую глядел не была идеально ровной; она медленно, лениво вздымалась и опадала, словно застывшие волны окаменевшего моря.

Именно эти волны местности прятали в своих глубоких ложбинах те самые небольшие прогалины леса. Деревья цеплялись корнями за камень, их ветви были изогнуты в одну сторону — туда, откуда дули преобладающие ветра.

На самом краю мира, окаймляя местность со всех сторон, стояли горы. Не дружелюбные, зеленые холмики, а суровые, сизые великаны. Невиданное прежде зрелище. Их пики были укутаны рваными, клочковатыми облаками. Красиво и не привычно. После Куртова, который я почти не покидал, всё ощущается по другому.