Я подобрался к затянутому паутиной слуховому окну и осторожно выглянул наружу. Там, в серой предрассветной дымке, медленно, величественно и жутко — словно исполинский змей из забытых легенд, неспешно поднимающийся со дна черной бездны, — в порт заходил «Фаэтон». Десятки людей на земле выглядели муравьями, готовящимися принять этого металлического монстра.

Передо мной развернулся хаос, закованный в железо и камень. Небесный порт вырос на самом краю плато, как стальная язва. Лес высоких причальных мачт переплетался с паутиной тросов и толстых заправочных рукавов, свисающих, словно кишки гигантских зверей. Вдоль платформ, лязгая гусеницами, ползали паровые тягачи — неуклюжие механические жуки, удерживающие рвущиеся в небо туши аэростатов.

Внизу, в клубах пара, похожие на чертей в паровой преисподней, сновали рабочие в промасленных куртках. Над всем этим стоял невообразимый гвалт: шипение стравливаемых клапанов, рев нагнетателей и звон металла. Шум перекрывал даже вой ветра.

Отлично. В таком бедламе никто не услышит лишних шагов.

Следующие полчаса, пока дирижабль окончательно швартовался, я не моргая наблюдал, выискивая порядок в этом безумии. Изучал систему.

Вот — патруль стражи. Два человека, маршрут по квадрату, слепая зона у склада с углем — ровно сорок секунд. Вот — весовщик. Важный, потный мужик с журналом. Каждый ящик ставят на платформу, он что-то пишет, а затем… да. Он ставит на бок ящика размашистый крест белым мелом. «Проверено». Только после этого грузчики цепляют его лебедкой.

Значит, лезть в тот, что еще не взвесили — самоубийство. Весы покажут лишние сорок килограммов мяса и костей. Мне нужен тот, что уже прошел контроль, но еще стоит на земле.

Взгляд заметался по площадке. Вон он. Массивный контейнер с маркировкой Торговой Гильдии. На боку свежий, жирный меловой крест. Он стоит в «слепой зоне», ожидая очереди на подъем. Грузчики отвлеклись на застрявшую тележку, бригадир орет.

Едва патруль скрылся, пришло время действовать: быстрый рывок с чердака и бесшумный спуск по водосточной трубе.

Бежать нельзя — движение выдает. Пришлось двигаться ломаным ритмом, перетекая от тени к тени, вжимаясь в сырые бочки и ныряя под ржавые станины лебедок. Сердце отстукивало секунды в висках.

Я бесшумно скользнул к контейнеру, прячась в укрытии. Заветный меловой крест оказался прямо перед глазами. На створках болтался тяжелый навесной замок — с виду примитивный, но с внутренним подвохом. Плевать, я вскрою такой даже во сне. Отмычка привычно вошла в скважину. Едва слышный щелчок — и металлическая дужка подалась в сторону. Быстрый взгляд через плечо: чисто.

Тихо, чтобы не скрипнули петли, удалось приоткрыть тяжелую створку. Внутри было темно, пахло промасленной тканью и дорогим табаком. Замок я вернул на место, не защелкнув его снаружи, через щель. Это был риск, но отсутствие замка заметили бы сразу. Изнутри нащупал внутренние засовы — защиту от смещения груза — и забаррикадировался. Стоило защелкнуть последний фиксатор, как под потолком с тихим писком моргнул тусклый диод автономной цепи. Обычные ящики для табака не оснащают скрытой проводкой и сложными климатическими системами. Этот контейнер явно вёз что-то ценное, раз его нутро опутали бронированные кабели терморегуляции. Отойдя вглубь, оставалось лишь затаиться в темноте. Снаружи раздались голоса.

— Этот?

— Да, маркировка сходится. Крест есть. Цепляй.

Металл содрогнулся. Пол ушел из-под ног. Меня поднимали.

Грохот. Контейнер с силой опустили на что-то твердое. Сквозь узкие щели обшивки пробивался тусклый свет ламп, а до слуха доносились гулкие шаги по металлическому настилу. Сомнений не оставалось — это трюм. Погрузочные работы продолжались еще какое-то время, пока наконец не погасло освещение, оставив пространство в абсолютной темноте.

А в следующую секунду пришло новое ощущение — лёгкая, едва заметная дрожь, пробежавшая по всему телу. Рёв двигателей набрал силу, переходя в плотный, тяжёлый рокот, от которого мгновенно заложило уши. Пол под ногами плавно накренился. Машина взлетала. Теперь внутри остался лишь этот плотный звуковой напор, пробивающий металл обшивки и оседающий вибрацией прямо в костях. Звук, уносящий прочь от этого проклятого города.

Сжавшись в плотный комок ради крох тепла, пришлось спрятать лицо в коленях. Всё действительно позади? Нырок умер там, на складах… Хорошее имя для призрака. Внутри контейнера, летящего в непроглядную Мглу, остался только Семьдесят Третий. Казенное имя, которое не выбирают. В темноте этого ящика, в абсолютной пустоте, наконец-то не осталось никого, кому нужно врать, нет никого, от кого нужно прятаться…

Пальцы скользнули по стальной проволоке на запястье. Единственное, что уцелело после Нырка. Моя лучшая отмычка. Инструмент. Символ того, что из любой клетки можно попробовать найти выход. Или хотя бы проделать в ней дырку, чтобы дышать.

Кто я?

Имена — это клеймо. Или отражение души? В приюте мне дали номер, чтобы показать, что я — вещь, одна из многих. На улицах Сайлар прозвал меня Нырком, чтобы не забыть, что я — инструмент для грязной работы. Оба имени были чужими, как одежда с трупа. Они никогда не были моими.

Было у меня место. На крыше старого портового управления, куда не добирались ни стража, ни другие крысы вроде меня. Или мне просто так хотелось думать. Оттуда весь Куртова был как на ладони. Там, наверху, ветер сдувал смрад, и перед рассветом пару часов можно было нормально дышать.

Над моим укрытием, на полуразрушенном каменном фронтоне, торчали остатки какой-то древней надписи. Большинство букв давно выкрошилось, превратившись в пыль, но несколько каменных зубов еще держались. Я не знал языка, на котором они были высечены — в те годы и обычная грамота давалась с трудом. Но смотрел на них часами.

…VIA AD COR…

Сначала читал их по слогам, как учили в приюте, бездумно и глухо. «Ви-а. Ад. Кор». Просто звуки. Бессмысленный набор.

Но в один из вечеров, когда сидел там, дрожа от холода и страха, буквы вдруг показались мне чем-то большим. Они словно вибрировали, резонируя со мной.

Я повторял их шепотом, как мантру, как заклинание призыва.

«Виадкор… Виадкор…»

И вдруг мир вокруг стих. Шум порта, крики птиц, вой ветра — все исчезло. Остался только стук моего сердца и эти буквы. В какой-то момент буква «D» просто стерлась из звучания. Я почувствовал, как она отвалилась от меня, как струп с зажившей раны. Лишняя тяжесть.

Осталось «Виакор». Звучало лучше. Но все еще слишком мягко.

И тогда слово само изменилось у меня на языке. Оно щелкнуло, как затвор, вставая на место.

Вэйкор.

Это имя легло как родное. Позже Хэмлок сказал примерный перевод VIA AD COR: «Путь к сердцу».

— К сердцу чего? — спросил я тогда. — Этой прогнившей дыры?

Хэмлок лишь пожал плечами: — Может к твоему собственному.

Только сейчас для меня это приобрело смысл. «VIA». Путь. Дорога. Путь отсюда. Прочь из этой грязи, из этой вони, из этого города. Подальше от всех воспоминаний.

Я больше не номер. И не чужая кличка.

Я — Вэйкор. И мой путь только начинается.

Мозги плавали в прокисшем супе из страха и обрывков прошлого. Сон — та же подворотня, только враг у тебя в башке. Но на этот раз кривые переулки памяти свернули не туда — прямо в плотную, серую муть. Стоило пересечь невидимую черту, как в глубине дрогнула тьма. Зрение подвело, но звериное чутье взвыло сиреной — здесь что-то есть. Громадное, древнее внимание сфокусировалось на незваном госте. Оно не касалось тела, скользило глубже, по самой изнанке рассудка, игнорируя жалкие крохи мыслей и страхов. Будто невидимый левиафан прошел под килем утлой лодчонки. Осторожное, оценивающее любопытство. Ни боли, ни грубого вторжения. Лишь зыбкий, парализующий холод: заметили. И, кажется, узнали.

На миг почудилось, что мрак сгустился в одну точку, навис давящим куполом, готовясь к чему-то непоправимому, но… Резкий стук кованых сапог разорвал липкую паутину морока. Тело подбросило рывком, легкие судорожно глотали спертый воздух. Сновидение рассеялось, а холод между лопаток остался — фантомный след чужого, тяжелого взгляда, от которого не спрятаться, даже распахнув веки. Реальность вернулась не сразу, крик застрял в горле. За тонкой стеной укрытия бубнили два голоса — какая-то бытовая чушь про задержки и накладные. Ничего важного. Трясущейся рукой смахнул со лба ледяную испарину. Твою ж мать… Это не похмельный бред и не игры уставшего разума. Ощущение было настолько плотным, что хоть в брикеты его прессуй. Словно сама бездна решила провести инвентаризацию, заглянув прямо в нутро. Меня била мелкая, паскудная дрожь. Только поехавшей крыши сейчас не хватало для полного счастья… Поерзав, подсунул под пятую точку ещё один тюк промасленной синтетики. Зад превратился в кусок льда, а спина болела, будто по ней прошлись сапогами все стражники Куртова. Царапины от мусоропровода, видать, глубже, чем казалось. Переживу.