— Нравится? Большинство видит здесь просто красивые линии, — раздался скрипучий голос прямо над моим ухом.

Вздрогнув, я вылез из-за стеллажа. Хэмлок смотрел на меня поверх очков, но теперь в его взгляде не было прежней скуки и усталости. Он постучал пальцем по странице с чертежом.

— Знать, как устроен капкан — первый шаг к тому, чтобы в него не попасть. Или чтобы самому расставлять капканы для других. А теперь о долге, крысёныш. Нужно доставить один сверток. Тихо и незаметно. Справишься — и, так и быть, получишь дозволение иногда дышать пылью в моей лавке. Может, даже покажу пару других занятных картинок.

Ответ был очевиден. Раздумывать над таким предложением не пришлось ни секунды — сделка состоялась.

Так и повелось. Жизнь раскололась на два мира. Ночью — грязные крыши, вонь рыбных потрохов и недовольный рык Сайлара. А днем, когда тени Куртова становились короткими, я проскальзывал в «Последнюю Страницу».

Мои «долги» превратились в рутину. Доставить запечатанный тубус капитану ржавой баржи. Забрать пакет у химика, от которого пахло горелыми носками и безумием. Оставить записку на подоконнике помощника судьи. Никогда не знал, что в этих свертках, и никогда не спрашивал. Таков был уговор. Платой был доступ к полкам.

Тогда мне уже стало ясно, что старик приторговывает не только пыльными томами. Его главным товаром была информация. Лавка служила тихой гаванью для тех, кому жизненно необходимо узнать расписание патрулей, подделать гербовую печать или раздобыть определенный чертеж. Неудивительно, что именно сюда Сайлар иногда наведывался за своими «специальными» заказами.

Поначалу всё ограничивалось жадным разглядыванием иллюстраций. Чертежи паровых машин, нутро гидравлических прессов, анатомические атласы, разбирающие человека на запчасти. Хэмлок молча следил из своего угла. Вмешательство требовалось лишь тогда, когда изучение заходило в тупик: в этот момент прилетало едкое, как кислота, пояснение, вправляющее мои мозги и разъясняющее суть.

— Видишь эту шестерню? — проскрипел он однажды, ткнув костлявым пальцем в схему башенных часов. — Это городской совет. Крутится медленно, шумно, и думает, что она главная. А вот эта маленькая пружинка, которую почти не видно… это Братство Донных Гнильцов. Один щелчок — и весь механизм встанет. Или пойдет вразнос. Куртова — это не только город, пацан, но и живой организм, — продолжал он, раскладывая передо мной старую карту города. — Вот доки — это его вечно голодная пасть. Торговый квартал — желудок. А вот эти каналы, по которым ты бегаешь и прячешься, — его кишки. Стража же подобна иммунной системе. Пойми, как течет кровь, где находятся главные нервные узлы, и ты сможешь сделать точный надрез там, где нужно, забрав добычу и не потревожив организм. Или, наоборот, перекроешь ему кислород, если будет нужда.

Сайлар преподавал науку выживания, Хэмлок же учил видеть суть, систему в целом. Для старого вора любой замок оставался лишь куском металла, преградой для лома. Но знания из пыльной лавки изменили мой взгляд: теперь за скважиной проступала четкая система штифтов и пружин. Механизм, который не нужно крушить — его можно красиво обмануть и заставить служить себе. Работа стала чище, стиль — изящнее. Грубая сила постепенно уступала место искусству манипуляции. Но Сайлару это не сильно нравилось…

— Опять книжки нюхал? — Сайлар криво ухмыльнулся, обнажая гнилые пни зубов. — Смотри, Нырок, умники в канавах гниют быстрее дураков. Пока ты будешь думать о «высоком», какой-нибудь мясник просто всадит перо тебе под ребро. В этом мире прав не тот, кто умнее, а тот, кто ударил первым. Заруби себе на носу.

Он боялся не ножа в моей спине. Он боялся, что я стану умнее его. Сила — это рычаг. Но знание — это точка опоры. И казалось, что он злится из-за потери авторитета.

Когда механика набивала оскомину, внимание переключалось на дальние полки, где Хэмлок держал безымянные тома. Там, среди страниц, пахнущих тленом, впервые наткнулся на странные упоминания об Аксис Этерна — том самом колоссальном Шпиле, что пронзает небо где-то там, за Мглой. Церковники твердили, что это «Ось», на которой держится небосвод. Но в этих записях сквозило иное, от чего холодок бежал по спине. Не опора, а… Гвоздь? Жестокая необходимость, которой кто-то приколотил нашу дрожащую реальность к пустоте, словно бабочку к картону. Мгла же описывалась в томах не как смог, а как побочный эффект этой грубой работы: авторы путались в формулировках, называя Мглу то «дыханием бездны», то «пылью», осыпающейся с ткани бытия там, где этот Гвоздь вошел в плоть мира слишком грубо.

Годы стирали с меня щенячью шелуху. Голос начинал ломаться, движения стали более резкими и уверенными, а мысли перестали быть просто реакцией на чужие пинки. Но вместе с этой хмурой уверенностью внутри впервые зашевелился вопрос: кто этот «я», что смотрит на мир моими глазами?

Иногда Сайлар начинал говорить о семье. О братстве. О том, что вместе теплее. «Сажевые крысы своих не бросают».

Херня.

Теплее, да. Но только потому, что чужое тело заслоняет тебя от холодного ветра. И если ветер подует с другой стороны, это тело точно так же заслонится тобой. «Сажевые Крысы». Звучит почти гордо, если не знать истинную цену этих слов. А цена проста: жить там, где брезгуют селиться даже обычные крысы. В заброшенных коллекторах, в сочащихся склизкой гнилью подвалах и среди прогнивших стропил старых портовых складов.

Нашим домом было логово под Старой Котельной.

Правила были простые: «Не ной, не приводи легавых и делись добычей».

Семья? Кривой, который пытался подставить меня из-за серебряной ложки. Тихая Мира, которая спала с кем угодно за лишнюю порцию похлебки и лишнюю крупицу тепла. Зуб, который отбил мне все легкие за косой взгляд. Вот тут и появился Лис, который резанул ему бедро и отрезал Зубу часть уха. Он дал мне пару уроков. Взял мою руку, вложил в нее свой нож и показал, куда бить. Под ребро, в печень, в шею.

Лис: Лет двадцать, рыжий, патлатый, бычьи плечи и глаза дохлой рыбы.

И все же…

Иногда, когда ледяной ветер Куртова завывал так, что казалось, будто сам город хочет содрать с тебя кожу, мы забивались в самый дальний угол логова. Десяток грязных, вонючих тел, прижавшихся друг к другу. И в эти моменты было тепло. Не от дружбы. Не от доверия. А от простого, животного факта, что ты не один мерзнешь в этой проклятой дыре. Мы делились температурой своих тел.

Спустя время я начал верить в старика Сайлара.

В то, что за его вечной руганью и тумаками скрывается что-то вроде заботы. Научился видеть в редкой похвале — привязанность, а в лишней корке хлеба — щедрость. Верил, что нужен ему. Черт, мне нужно было во что-то верить.

Как оказалось, зря.

Это дело было самым крупным. И предполагалось стать здесь последним. Инфа пришла по самому надежному из наших каналов — от осведомителя, который скорее удавится, чем соврет Сайлару:

Склад «Левиафан-Карго» прямо у порта. Внутри — чертежи какой-то новой турбины. Такие технологии стоят целое состояние.

Сайлар, старый хрыч, когда орал об этом, аж слюной брызгал:

— Продадим их, крысята и свалим из этого проклятого Куртова на запад. Купим себе новую жизнь!

Новая жизнь… Я чуть не рассмеялся ему прямо в морду. Для такой швали, как мы, предел мечтаний о новой жизни — это пережить очередную зиму и не сдохнуть от тифа в обледенелой подворотне. Но стоило заглянуть старику в глаза, как меня пробрало. Там плескался черный, концентрированный яд. Отчаяние было настолько густым, что, казалось, им можно испачкать руки. Для Сайлара этот расклад был чем-то смертельно личным. И ради своего призрачного шанса он был готов поставить на кон всё. Включая наши шкуры.

То, что Сайлар пошел с нами на дело, меняло привычные правила игры. Старый паук никогда не покидал своей паутины. План был дерзкий, как поцелуй с прокаженным, и вонял примерно так же. Классическая трехчастная симфония риска.