Мой контраргумент.

Под закатившимся рукавом дублета закипела работа. В ход пошли обрезки кожаных ремней, которые выпросил у торгаша, и пара жестких пряжек. Пришлось повозиться, затягивая кожу на предплечье до хруста, ловя ту грань, где вены еще пульсируют, но кустарная упряжь уже сидит как влитая. Пистолет прильнул к внутренней стороне руки, готовый в любой миг сорваться с привязи.

Холодная сталь скользнула глубже под манжет, становясь новой костью поверх живой, дрожащей плоти. Снаружи рукав хранил предательскую пустоту, лишь едва заметно натянутая ткань выдавала наличие «жала». Резкий, хлыстовой взмах кистью — и рукоять послушно прыгнула в ладонь, будто всегда там и была.

Идеально.

Четыре ствола. Четыре свинцовые осы для стрельбы в упор, когда враг думает, что ты безоружен.

Спасительная темнота в углу таверны позволила стать невидимкой и обратиться в слух. Местные аборигены чесали языками о засухе, грабительских пошлинах да чьей-то гулящей жене — отборная, скучнейшая херня. И это было прекрасно. Унылый треп означал одно: здесь и слыхом не слыхивали о грохнувшемся дирижабле. Безопасность. Пусть зыбкая, пусть на время, но безопасность. А подслушанная болтовня двух возчиков прояснила расклад по навигации: до Подшпилья отсюда переть и переть. Две сотни километров строго на север.

Пока прикидывал в голове, сколько времени потребуется на путь отсюда до Подшпилья, мое внимание привлек скрипучий голос старого, через слово кашляющего деда сидящего через один стол. Он вещал паре зеленых юнцов, которые слушали его, развесив уши.

— …а вы думаете, Мгла — это просто туман? Ха! — старик смачно отхлебнул пива. — Мгла, сопляки, она живая. И обидчивая. Был у нас тут один, Одноглазый Йорген. Ублюдок и хвастун, каких свет не видывал. Так вот, этот Йорген однажды пропал на три дня. Все решили — сгинул, дурак, пошел удачи искать к кромке Тумана, да и шагнул в неё. А на четвертый день он вернулся.

Старик сделал паузу, наслаждаясь их вниманием.

— Возвращается, а глаза у него… то есть, глаза-то уже нет. На его месте — дыра. А в дыре этой — клубится серый дым, точь-в-точь как сама Мгла. И не рассеивается. Он тогда всем заливал, что Туман его «выплюнул». Мол, не понравился он ему на вкус. Рассказывал про пещеры из стекла и перевёрнутый мир, про слепых, гигантских червей, что плавали по воздуху, словно в пруду… Молодежь ему верила, бабы жалели, а трактирщик наливал бесплатно. Целый месяц он был местной звездой.

Юнцы восхищенно выдохнули. Я же мысленно усмехнулся. Старик наклонился к ним и заговорчески понизил голос до прокуренного баса:

— А правда в том, сопляки, что никакой Туман его не выплевал. Проигрался он в кости заезжему рудокопу. Тот ему и вышиб глаз горлышком от бутылки. А историю про Мглу Йорген выдумал, чтобы его не считали жалким лузером. Я-то знаю, я в той драке ему второй глаз чуть не подбил.

Отхлебнув свое горячее пойло, ухмыльнулся: вот оно. Всегда есть простая, вонючая правда, спрятанная за красивой брехней.

— А что с ним стало потом? — спросил один из юнцов.

Старик пожал плечами, и его лицо снова стало серьезным.

— А вот это, сынок, самое интересное. Через месяц ему все это надоело. Бесплатное пиво кончилось, истории приелись. И однажды ночью он просто встал и пошел. Прямо к Туману. Его видели у кромки. Говорят, он заглянул в серую пелену своим единственным глазом, потом дырой, где был второй… и шагнул внутрь. На этот раз Мгла его уже не выплюнула.

Он допил кружку. — Видать, не любит она, когда про нее врут.

Лимит на байки был исчерпан. Нора ждала, организм требовал отключки.

Нет ничего.

Ни тела. Ни боли. Ни холода, ни вкуса. Осталась лишь точка. Искра сознания, зависшая в бесконечной, чернильной пустоте. Тишина здесь была не отсутствием звука, а материей. Плотной, давящей, абсолютной. И в этой пустоте — полное, звенящее одиночество.

А потом я начал слышать. Нет. Не слышать. Получать.

Информация. Она лилась прямо в мозг, обходя все органы чувств. Это было чьё-то сознание, разум, мысли?

Он не говорил словами. Архитектуры узлов. Геометрии незримого. Средоточия потоков.

Передо мной, в этой пустоте, разворачивались его смыслы. Я видел, как из математической абстракции рождались спирали цветных бликов, похожих на звёздные скопления, как сплетались в тугой узел законы, которые считаются незыблемыми. Тепло. Холод. Свет. Тьма. Все это было лишь побочным эффектом, строчкой или мыслью в бесконечном потоке информации, который сущность без устали диктовала сама себе.

Мой разум… крошечный, человеческий разум трещал по швам. Казалось, череп сейчас расколется, не выдержав давления этого знания. Пытался закричать, но у меня не было рта. Пытался закрыть глаза, но у меня не было век. Пытался заткнуть уши, но суть этого была уже внутри. Оно было во мне, оно было всем. А я — ничем. Лишь крошечным, случайным слушателем вечной трансляции. И в этот момент, на пике моей агонии… он «замолчал». Впервые за «вечность», о которой я и не подозревал, трансляция прервалась. Пустота замерла в ожидании. И эта новая тишина была в тысячу раз страшнее, чем бесконечный Голос.

Пробуждение вышло дерганым: рывок на матрасе и жадный глоток спертого воздуха. На долю секунды старые трещины на потолке вспыхнули, сложившись в идеальную, светящуюся схему векторов и нагрузок. В мозгу тут же всплыла вся подноготная: где прогнила балка, какой вес выдержит и сколько ей осталось до краха. Еще одно моргание, встряска головой, чтобы выбить дурь, — и наваждение сдохло. Снова просто грязная побелка. Ладонь механически отерла лицо. Мокро. На пальцах — кровь. Темная, густая дрянь, медленно капающая из носа на застиранную простыню.

— Прекрасно, — пробубнил сам себе. — Просто охренительно.

Не знаю, что за хтонь лезла в башку, но ощущение было такое, будто меня вывернули наизнанку через глазницы, а потом небрежно запихали обратно, перепутав пару деталей. От греха подальше проверил штаны — не обделался ли я от такого «контакта». Пронесло. Хоть одна хорошая новость.

Кое-как остановив кровь куском ветоши, сел на край кровати, уставившись в темноту.

Что это было? Последствия удара головой при крушении? Галлюцинации? Какого чёрта со мной происходит? Уснуть снова не рискнул. Остаток ночи просидел в углу, слушая лишь бешеный стук собственной крови в висках, и ожидая, что этот ритм снова взорвется чужими смыслами. Но в голове было тихо.

Зато заговорило мое тело.

Второй день в этой заднице мира начался не с кофе, а с животного страха. Он пришел задолго до рассвета, сменив ночной кошмар на вполне реальное, липкое чувство опасности. То самое мерзкое ощущение, когда желудок скручивает в узел, а каждый скрип половицы за стеной звучит как приговор. Были попытки списать это на нервы, на пережитый стресс, на грёбаное ожидание… Но нутро не обманешь. Крысиная чуйка орала благим матом, требуя действия.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я подошел к слуховому окну своего чердака. Городок внизу напоминал гниющую тушу, только начавшую куриться утренним туманом и вонью помоев. И вот, в эту серую, сонную массу, с юго-востока вошли инородные тела.

Их было трое. И они выделялись на фоне местных работяг так же, как скальпель выделяется в куче ржавых гвоздей.

Слишком ровные спины для тех, кто привык гнуть горб в шахтах. Слишком уверенный шаг — хозяйский, пружинистый. Особенно выделялся тот, что шел в центре. Он буквально сканировал улицу. Его взгляд скользил по окнам, дверям и лицам редких прохожих, просеивая их, как старатель руду, отбрасывая пустую породу в поисках золотой жилы. Или, в моем случае, в поисках проблемной задницы по имени Вэйкор.

«Отсеивает пустую породу»… Тьфу ты. И откуда только лезет этот пафосный бред? Перебрал с архивными чертежами, называется. Хэмлок бы, наверное, гордился таким прилежным учеником. А вот в желудке от собственной поэтичности нарастал отчетливый рвотный позыв.

Одежда на них была добротная — плотная кожа, укрепленная вставками, скрывающими жизненно важные органы, но не сковывающая движений. Бурые плащи, пропитанные пылью дорог, и маски, скрывающие нижнюю часть лица. Стандартный набор для тех, кто не хочет запоминаться, но при этом плевать хотел на скрытность.