Рэмилия замерла, и в её осанке проступила несвойственная ей, тяжелая настороженность. Уставившись на глухую стену разрушенной башни, словно видя сквозь камень, она едва слышно, одними губами проговорила:

— Топологические разрывы метрики… Области абсолютного поглощения спектра и экстремальная дилатация времени.

— Едрить его в корень… Рэмилия, а можно попроще?

Вместо ответа на вопрос, она бесцеремонно перехватила мой подбородок. Нечеловечески сильные пальцы заставили поднять голову, и ее глаза принялись методично сканировать мои зрачки.

— Сны. Тебе снятся сны? Яркие? Искаженные?

— Почти каждую, грёбаную ночь, — прохрипел я в ответ, не в силах отвернуться. — Будто кто-то роется в моей башке. Вытаскивает прошлое и мешает с грязью.

— «Фаэтон» экранирует влияние Мглы, — быстро заговорила она, словно диктуя заметку в лабораторный журнал. — Ты не мог заразиться в полете «Эхом Скорби». Значит, это не Мгла. Это прямой контакт. Кто-то постучался в твою дверь, Вэйкор. И ты впустил его.

Её хватка внезапно ослабла.

— Я могу дать убежище. Прямо сейчас. За стенами моего особняка искать не станут, да и не доберутся. Идеальное место, чтобы всё изучить… без помех.

Предложение повисло в воздухе. Соблазн был велик. Послать всё к черту, спрятаться за спиной хищника… Но перед глазами всплыло лицо Паркона.

— Нет, — Отрицательный жест головой. — Я не могу.

Рэмилия удивленно вскинула бровь. В этом жесте было разочарование, смешанное с уважением. — Лояльность? У такого, как ты? Любопытно.

— Откуда ты… — Фраза оборвалась на полуслове.

Она шагнула ближе. Из рукава её плаща скользнул в ладонь маленький предмет из черного металла. — Это не подарок, — отрезала она, вкладывая холодный, гравированный прямоугольник в ладонь. — Если поймешь, что смерть дышит в затылок — сломай его.

— И ты прилетишь на крыльях ночи? — Яда в голосе сдержать не удалось.

— Не люблю терять свои находки, — парировала она. — Не смей умирать… пока я не разгадаю тебя до конца.

Рэмилия на мгновение задержала руку на моём плече. Затем поправила мой капюшон — жест был быстрым, собственническим, словно она поправляла ошейник.

— Увидимся в Подшпилье, Вэйкор.

Ответить не хватило времени. В следующий миг её силуэт растворился в сумраке, оставив меня наедине с эхом её голоса и запахом ночных цветов, который, казалось, въелся мне под кожу.

Она всё это время могла легко меня найти, но Рэм не спешила. Видимо кровавые представления, которые мы устроили, были ей интереснее. И тут же другая мысль обожгла мозг: «Стоп, Вэйкор. С чего ты взял, что тебе кто-то что-то должен?».

Эта мысль должна была унизить, разозлить, но вместо этого придала сил. Я интересен ей. А пока интересен — буду жив.

Воздух обжигал колючим рассветным холодом. График летел к чертям: следовало обернуться затемно, пока сквозь грязное марево тумана не проступил тусклый, мертвенный диск солнца. Представляю, как сейчас рвёт и мечет Паркон. Ступени башни остались позади, и на грязной улице шаг окончательно сорвался на бег.

Секундная пауза перед дверью старика позволила сделать глубокий вдох и вернуть на место привычную маску самоуверенного парня. Сейчас нельзя дать слабину. Нужно держаться, пока кладу наши жизни на чашу весов. Но грани размылись, становилось не ясно, что именно спасаю, а что — предаю. Я тихо постучал. Дверь распахнулась почти мгновенно, будто он стоял прямо за ней. Паркон выглядел осунувшимся, рука лежала на рукояти ножа за поясом. Увидев меня, он с шумом выдохнул, и морщины на его лице немного разгладились.

— Живой… — пробурчал он, окидывая меня цепким взглядом, ища раны. — Ты где шлялся, парень? Я уже думал, тебя патруль сгрёб или местные уркаганы на запчасти разобрали.

— Обижаешь, — постарался, чтобы ухмылка вышла легкой, но губы слушались плохо. — Всё чисто. Пришлось переждать в одной дыре, пропустил «смену караула».

Войдя внутрь, выложил на стол сверток. Металл глухо звякнул о дерево.

— Детали у нас. Микросервопривод и эмиттеры. Завтра Идан будет пищать от восторга. А мы получим «аусвайсы».

Паркон посмотрел на сверток, потом на меня. В его взгляде мелькнуло подозрение — слишком уж гладко всё звучало, — но он не стал копать. Пока что.

— Ладно. Главное, что вернулся. Иди спать, Вэйкор. У тебя вид, будто ты приведение увидел.

— Почти, — шепнул одними губами, уже выходя в коридор. — До завтра.

Оказавшись в своей комнате, рухнул на жесткую койку. Тело ныло, адреналин отступал, оставляя после себя свинцовую усталость. Но сон не шел.

Я лежал, глядя в пятна плесени на потолке, но видел её глаза. Тлеющие угли в темноте. Мысли о Наблюдателе, о Шпиле, о «пустой душе» и «камнедробилке» — всё это казалось далеким бредом. Реальной была только она.

Меня тянуло к ней.

Она назвала меня неправильным.

Может, поэтому меня так зацепило? Я — грязный хаос трущоб, а она — стерильный порядок смерти. Ирония, мать её.

Это чувство в груди было липким, тягучим. Оно было одновременно ядом, разъедающим внутренности, и единственным лекарством, способным заставить чувствовать себя живым. Я закрыл глаза, проваливаясь в беспокойный сон, гадая, что меня ждёт дальше.

От автора:

Погружение в Заверию продолжается)

Друзья, огромная просьба: если история цепляет — не забывайте прожимать лайк (сердечко), добавлять в библиотеку и оставлять хотя бы пару слов в комментариях. Алгоритмы АТ работают безжалостнее местных корпораций, и ваша активность — мое единственное топливо и шанс показать этот дизельпанк большей аудитории. Пишите, чувствуется ли химия между персонажами? Читаю и отвечаю всем! Жму руку.

Сон. Он вернул меня на место крушения, в мой искореженный гроб из металла. Ночь. Тишина, густая, как смола. Идеальная, чтобы сдохнуть.

А потом тишину сожрали.

Началось с ощущения в кишках. Низкий, мерзкий гул, который полз по земле, заставляя дрожать стальные обломки. Как инфразвук — дрянь, от которой звери сходят с ума.

Сначала это было просто… вибрация. Как будто лежишь на работающем двигателе. Но она ввинчивалась глубже. В ребра. В череп. В позвоночник. Она превратила мой скелет в грёбаный камертон, настроенный на частоту преисподней. Вибрация стала зудом. Глубинным, нестерпимым, прямо в костном мозге. А потом я услышал тихий, тошнотворный скрежет. Звук, который шел изнутри меня.

Мои кости. Они поползли под кожей.

Это не боль. Боль — это честно. А это мать твою — оскорбление. Фундаментальная, блевотная неправильность, от которой мозг воет, не находя слов. Мой собственный скелет, мой каркас, начал жить своей жизнью. Тихий, влажный хруст, будто кто-то медленно ломает сырую курицу. Это были мои ребра. Они ползли, смещаясь на миллиметры, скрежеща по хрящам.

А потом позвоночник. Щелк. Щелк. Щелк. Один за другим, от копчика до черепа, мои позвонки вставали в идеально ровную, противоестественную линию. Услышал, как внутри меня натягиваются, рвутся мышцы и сухожилия, как лопаются сосуды.

Я попытался заорать. Выблевать этот ужас. Но челюсть, сведенная в каменном спазме, превратила мои зубы в кастаньеты, отбивающие безумную дробь. Мои ребра грозили проткнуть легкие изнутри. Я был заперт в собственном теле, которое методично, с садистским наслаждением, перемалывало само себя.

И тогда пришло понимание. Это не звук. Это, мать его, язык. Язык, который не нуждается в ушах. Язык, на котором говорят формой, структурой, переломанными костями. Меня настраивали!

Под невидимым давлением хребет хрустнул, как трескающийся лед, и этот перелом ощущался четкой, выжженной в нервах литерой. Пальцы тут же скрючило, выламывая суставы в продолжение страшной каллиграфии. Я стал текстом. И прочел в собственной агонии… своё имя.