Паника, гнавшая меня вперед, сменилась чем-то более вязким и жутким. Я посмотрел на грязное окно в конце коридора. Налет пыли и копоти, теперь на моих глазах собирался в сложный, симметричный узор. Как мороз на стекле, но живой, растущий, пожирающий грязь и превращающий ее в структурированную красоту.

Мой кошмар. Мой грязный, вонючий, кошмар… его кто-то… редактирует.

И тут стены поехали.

Без скрежета, без пыли. Плавно, бесшумно, как детали гигантского, идеально смазанного механизма. Коридор, по которому я бежал, начал менять форму, вытягиваться, изгибаться. Двери с номерами просто втянулись в стену и исчезли, оставив после себя гладкую поверхность.

Осталась только одна дверь. Моя.

Но на ней больше не было таблички с выцарапанными цифрами: «54,28,73». Вместо нее горела сложная, светящаяся паутина линий. Схема неясной структуры наложенная на схему похожую на человеческие нервы. Она пульсировала мягким, глубоким светом.

Дверь беззвучно открылась внутрь. За ней не было вонючей каморки с тремя кроватями. Не было тьмы. Там была лишь тонкая, вертикальная линия слепящего белого света, прорезающая пустоту. И от нее исходил низкий, вибрирующий гул, который чувствовался костями.

Идти не хотелось. Но выбора больше не существовало. Ни страха, ни чужого приказа — только давящий императив. Абсолютная неизбежность. Я должен войти.

Моя нога сама оторвалась от земли, чтобы сделать первый шаг… И реальность с треском лопнула.

Меня вышвырнуло из кошмара жестоким, болезненным рывком. Тело подбросило так, словно под лопатками разорвалась граната, и тут же с размаху впечатало обратно в жесткую повозку. Мой собственный дикий вопль еще звенел в ушах, пока я слепо пялился в небо, судорожно глотая настоящий, не приснившийся воздух. Сердце колотилось в горле, грозя проломить ребра.

Глаза резал свет. Наваждение рассеялось, оставив после себя лишь ледяной пот. На меня в упор, не моргая, смотрели попутчики. В их настороженных, напряженных лицах читался один немой вопрос.

— Я… я в порядке… — хрипло выдавил ответ, заставляя себя разжать сведенные судорогой пальцы.

Паркон смерил меня настороженным, оценивающим взглядом.

— Да уж вижу, — хмыкнул он. — Орал так, будто из тебя кишки наживую тянут. Что за херня тебе приснилась?

Я неопределенно дернул плечом, все еще пытаясь выровнять дыхание.

— Да если б я сам понял… Муть какая-то бессвязная. Забей.

— Как скажешь, — Паркон не стал лезть в душу, и на том спасибо. Он отвернулся, возвращаясь взор на дорогу. — Давай, собирай мозги в кучу. Мы почти на месте, и скоро мне понадобится твоя светлая голова.

Я молча кивнул, стирая рукавом холодный пот со лба. Уличная шваль спит без картинок — закрыл глаза, открыл глаза, чисто физиология. Всю жизнь мозг просто вырубался по щелчку, и я никогда не страдал подобной херней. А теперь под череп лезет какой-то жуткий, необъяснимый бред, от которого хочется лезть на стену. Эти припадки начинали меня конкретно напрягать.

Главный тракт, более-менее безопасный, уходил влево, огибая клыки гор. А прямо перед нами зияло ущелье — короткий и смертельно опасный путь напрямик.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее менялось все вокруг. Скалы, издали казавшиеся просто темными, вблизи оказались иссиня-багровыми, будто из них веками сочилась какая-то темная дрянь. Они впивались в небо, как зазубренные костяные шипы, выросшие из хребта дохлого монстра.

А между скалами и дорогой начинался лес. Если это вообще можно было назвать лесом. Деревья здесь были скрюченными, словно застывшими в предсмертной агонии. Их стволы, гладкие и бледные, как кости, изгибались под немыслимыми углами, будто пытались уползти отсюда. Вместо коры их покрывала тонкая, шелушащаяся пленка, похожая на обгоревшую кожу. Ветви были тонкими, на них не росло ни единого листа. Вместо этого с них свисали длинные, седые пряди мха, похожего на волосы мертвеца. Они медленно колыхались на ветру, который дул с юга, и казалось, что деревья молча и скорбно плачут.

Всё здесь было неправильным. Байки про подобные места, которые прежде считал пьяным бредом, вдруг обрели вес.

Я откинулся на жесткую лавку, пытаясь найти удобное положение, и тут же ощутил ее присутствие. Слишком близко. Тепло ее колена почти касалось моего, нарушая невидимую границу личного пространства, которое мной так ценилось. Стоило повернуть голову — и взгляд уперся в Инеж. Она уже смотрела в упор. Взгляд был прямой, изучающий, с легкой долей высокомерия.

Любой взгляд можно перетерпеть. Старая уличная забава на слабо: кто первый отвел глаза, тот и прогнулся. Я принял этот вызов с абсолютно каменной физиономией, предоставив тишине и монотонному скрипу колес делать свое дело. Ее хватило от силы на минуту. Инеж моргнула первой, раздраженно цыкнула и отвернулась. Проигрывать она явно не умела, и уязвленное самолюбие тут же потребовало отыграться.

— Что, парень, страшно? — бросила она. В ее голосе звякнула колючая, нарочитая насмешка — жалкая попытка оставить последнее слово за собой. — Боишься того, куда мы едем? Не дрейфь, отец тебя в обиду не даст.

Я скользнул по ней очередным равнодушным взглядом, словно она была частью пейзажа — такой же бесполезной, как сухой куст у дороги.

— Страх — это предохранитель, который не дает сдохнуть. Но тебе, под крылом папочки, этого не понять. Если так невыносима тишина — иди поупражняйся в остроумии с клаттером. Он хотя бы выглядит заинтересованным.

Спереди повозки, где сидел ее отец, донесся короткий смешок. Инеж вспыхнула, щеки тронул румянец обиды, и она резко отвернулась.

Несколько минут мы ехали в молчании. Затем она начала демонстративно копаться в своей сумке. Я делал вид, что разглядываю узоры на досках, но боковым зрением следил за каждым ее движением. Раздался шелест бумаги.

— Будешь? — Инеж протягивала мне сверток с печеньем.

Я смерил ее руку с недоверием.

— Это знак примирения или оно отравлено?

— Не неси чушь, — фыркнула она, но уже без прежней злости.

Я взял одно печенье. Поднес к носу, втягивая аромат — ничего подозрительного. Осторожно коснулся кончиком языка — сладко. Только после этого откусил. Инеж не сдержала смешка, наблюдая за моей церемонией.

— Я сама их пекла, Вэйкор. И папа тоже их ест.

— Ладно, твоя взяла, — пробормотал и начал жевать уже спокойнее.

Она помолчала, подбирая слова.

— Где ты научился так двигаться?

Вопрос был неожиданным.

— Что ты имеешь в виду?

— Мой отец заметил тебя, только когда ты подошел почти вплотную. А его очень сложно провести, — она с гордостью посмотрела в сторону Паркона. — Он бывший «Следопыт».

Позволил себе легкую усмешку. — Да? Странно. А я был уверен, что он следит за мной от самого Копьево.

Инеж удивленно приоткрыла рот, а потом ее губы тронула улыбка.

— Научился этому в большом городе, — ответил уже серьезнее. — Там это было нужно, чтобы выжить.

Она посмотрела на меня с новым, неподдельным интересом. — А… можешь меня научить?

Я посмотрел на Инеж, потом на спину ее отца. — Конечно. Если ты хочешь, чтобы после первого же урока он прострелил мне затылок…

Мы приехали.

Под ногами был мелкий, хрустящий гравий и толстый слой пепельно-красной пыли, которая при каждом шаге поднималась в воздух, оседая на одежде. Сам воздух был неподвижным и тяжелым, густым, вязким, как сироп. Я не чувствовал никаких запахов. Цвета поплыли. Серый камень под ногами вдруг подернулся маслянистой, радужной пленкой. Небо приобрело неестественный розоватый оттенок. А главное — звук. Все посторонние звуки будто исчезли. Слышал только оглушительный стук собственного сердца и хрип своего дыхания.

Тишина «Дыры» была тяжелой, плотной, давящей на барабанные перепонки, как глубинная вода. Мы остановились на ее краю.

Паркон закинул на плечо полевой рюкзак. Его движения были экономичными, как у старого волка.

— Сиди здесь, Инеж. Успокой клаттера, если начнет нервничать.