Эти твари чувствуют Разрывы, как животные — землетрясение. У клаттерхофов есть уникальный, рудиментарный орган, которого нет у других существ — вибрирующая железа — та самая дрянь у основания черепа, о которой писали в умных книжках.

— Идем. — Голос Паркона был сухим. Я инстинктивно сжался, пальцы сами собой сомкнулись на рукояти стилета. Он заметил. Не усмехнулся, просто кивнул, будто увидел то, что и ожидал.

— Выдохни пацан. Я собираюсь показать тебе, почему твой нож здесь — просто кусок хлама. Возможно, это спасет твою шкуру в будущем. Скажу больше — я в этом уверен. Ступай след в след. Не думай. Понял?

— Как скажешь, папаша…

Он пошел первым. Я — за ним, по пятам.

Паркон плыл над этой проклятой землей. Его походка была продуманной. Он как будто читал невидимую грамматику этого грёбаного места. Вот он замер, поднял с земли камень, неотличимый от тысячи других, и легким движением метнул его на пару шагов вперед.

Камень не долетел до земли и был стерт из реальности. Вспышка без света, тихое шипение, словно капля воды на раскаленной сковороде, — и пустота. Там, где секунду назад был камень, не было ничего.

Кишки скрутило. Старик просто обошел это место, не меняя выражения лица.

Глядя ему вслед, я чувствовал, как животный ужас начал плавиться, смешиваясь с чем-то новым. Уважением. Этот старый хрыч не был сумасшедшим. Он действительно понимал эти Преддверия. Его глаза видели дрожь воздуха там, где, казалось, висит лишь марево. Он замечал неправильный изгиб уродливого, похожего на окаменевший коралл, растения и видел в этом закономерность. Стала очевидна простая, но убойная истина: знакомые законы физики тут работали через одно место.

Внезапно он замер и опустился на одно колено, взмахом руки приказав мне сделать то же самое. Я присел вслед за ним, стараясь не дышать. Он указал пальцем вперед.

Из разлома в скале, похожего на гноящуюся рану, росло нечто. Застывшая молния… или вена из чистого стекла, пронизанная синеватыми, светящимися прожилками. Она жила, слабо, почти незаметно пульсируя в такт какому-то незримому ритму. Вокруг нее земля была покрыта серой пылью — призрачным напоминанием всему, что посмело подойти слишком близко.

— Стекловидная жила, — прошептал Паркон, и его шепот прозвучал в этой тишине как раскат грома, отдавая гулким эхом. — Редчайшая дрянь. Рождается раз в цикл, когда гравитационная линза режет кварцевый пласт. — Он достал из рюкзака свой инструмент: длинный, раскладной шест с медным крюком и толстой перчаткой из неизвестного материала. — В Подшпилье, да и в любом другом большом городе, хороший сплайсер-фармацевт отвалит очень солидную сумму за осколок этой штуки. Основа для лучших регенерационных сывороток. Но есть нюанс.

Он начал очень медленно, протягивать шест к жиле. Я видел, как вздулись жилы на его предплечье.

— Она нестабильна. Дотронься до нее — и твой скелет за пять секунд станет хрупким, стеклянным, а потом рассыплется в пыль.

Медный крюк коснулся «вены». Раздался тихий, неземной звон — одна-единственная, идеальная нота. Паркон с нечеловеческой осторожностью подцепил небольшой осколок и резким, отточенным движением отломил его. В тот же миг остальная часть жилы с оглушительным, кристальным треском взорвалась, превратившись в облако серой пыли, которое тут же осело. Вселенная исправила свою ошибку.

Вояка, не дыша, поместил осколок в кустарный вариант «Глушилки» и только тогда позволил себе выдохнуть.

Он посмотрел на меня. На мое бледное, покрытое испариной лицо. В его глазах была усталость и тень понимания.

— Теперь ты видел, пацан, — говорил он, убирая контейнер. — В этом мире есть очень странные вещи. Но и награда за понимание бывает велика. Пошли. И не просто смотри. Учись. Учиться никогда не поздно. Особенно, когда цена за ошибку — не только твои конечности, но само твоё естество.

Я молча кивнул, поднимаясь на ноги. Страх никуда не делся, он все так же держал мои внутренности в ледяном кулаке. Но теперь он был другим. Он был заточен. Заточен в лезвие чистого, смертельного любопытства и уважения.

Возвращаясь к повозке, мы ступали след в след по своим же отпечаткам, будто тонкая нить нашего маршрута была единственным, что удерживало этот проклятый мир от того, чтобы окончательно сожрать нас. Хруст гравия под нашими сапогами странно искажался, и был непристойно громким в этой тишине.

Паркон вёл нас как и прежде. Мы двинулись по тракту, который больше походил на шрам, прорезанный в теле скалы. Стены ущелья нависали над нами. Свет здесь был тусклым и больным, он не освещал, а лишь подчеркивал окружающие тени. Пару раз путь преграждали небольшие обвалы, и нам приходилось, упираясь плечами в дерево повозки, скрежеща зубами от напряжения, проталкивать ее по самому краю опасных зон.

Именно тогда клаттерхоф начал сдавать.

Сначала это было едва заметно: подрагивание хитина на боках, прижатые к голове усики. Но чем дальше мы забирались в это Преддверие, тем сильнее животное поглощал первобытный ужас. Его глаза, обычно спокойные и сонные, превратились в два вращающихся шара, полных паники. Он начал скрипеть, клацать и щелкать жвалами. Инеж, вцепившись в него пыталась успокоить, но ее голос тонул в глухих, утробных звуках исходивших от зверя.

Катастрофа была неизбежна. В очередной раз огибая осыпь, Жук-переросток обезумел. Он мотнул своей массивной головой и с силой ударил повозку боком о булыжники. Раздался отвратительный треск дерева и скрежет металла. Телегу качнуло, одно колесо опасно захрустело.

— Держите его! — крикнула Инеж, но ее слова были бессильны.

Сработали инстинкты. Пока они боролись с грубой силой, зверь был обойден с фланга. Никаких взглядов в глаза, никаких резких движений. Повадки этих тварей были хорошо известны. Рука сама потянулась вперед, и жесткие, уверенные пальцы начали чесать там, вбиваясь ногтями глубоко под панцирь.

Клаттерхоф замер. Его огромное тело пробила дрожь, но уже другая — не паническая, а почти приятная. Он издал глубокий, вибрирующий звук, и напряжение в его мускулах ослабло. Я продолжал чесать, бормоча под нос какую-то успокаивающую чушь. Зверь медленно пришел в себя.

Мы потихоньку двинулись дальше, но теперь я шел рядом с ним, не отнимая руки. Мы справлялись. Но мир вокруг продолжал разваливаться на части.

Я отчётливо видел это своими глазами. Тонкий ручей, стекавший по скале в конечной точке останавливался, нарушая все законы природы, начинал медленно ползти обратно вверх. Камни размером с кулак висели в полуметре над землей, отбрасывая дрожащие тени. В какой-то момент я понял, что совсем не слышу повозку, и посмотрев вниз и увидел, что она парит по воздуху. Мозг отказывался сшивать эти картины во что-то цельное.

И наконец, когда желудок уже всерьез собрался поменяться местами с легкими от бесконечной болтанки притяжения, мы пробили невидимую границу. Гравитация перестала играть нами в кости. Повозку выплюнуло из аномалии, словно из центрифуги, прямо на твердую землю.

Свет мгновенно обрел нормальные, здоровые цвета, а неестественная тишина сменилась шумом ветра. Эта хренотень… «Дыра» осталась позади. Но расплата за выход нагнала нас тут же.

Резкий перепад давления ударил по мозгам. Зрение поплыло мутной рябью, а в ушах зазвенело так, будто прямо над головой ударили в храмовый колокол. Инеж сидела зеленая, вцепившись в борт и боясь пошевелиться.

— Сучье Преддверие… — прохрипел старик, яростно растирая ладонями уши и тяжело мотая головой. Каким бы крутым он ни был, но изношенные сосуды не прощают таких скачков. Мой молодой организм адаптировался быстрее. Звон понемногу рассеивался, уступая место звукам реального мира. И до меня сквозь остаточный шум донесся едва уловимый, ритмичный щелчок под днищем. Затем — натужный стон металла. А секундой позже раздался сухой, жестокий хруст, похожий на выстрел. Повозку резко повело. Левый борт с грохотом рухнул вниз, взметнув густое облако красной пыли. Клаттер испуганно всхрапнул, дергая постромки.