Может, это не отражение вовсе? А выход в паранормальное поле. В ту среду, где возможно воздействие…

Доктор Хименес объясняла азы, они входили в целительский минимум, обязательный для всех носителей психокинетических паранорм. Правила первой помощи. Простенькие поверхностные коррекции, позволяющие раненому дожить до приезда врачей…

Я тихонько подползла к стене. У меня отобрали сумку, вместе с карандашами, блокнотом и «костерком». Но рисовать ведь можно и пальцем. И пусть на гладкой поверхности не останется ни следа, паранормальному воздействию отсутствие внешних проявлений не помеха.

Сначала я нарисовала Стефана Кострова. Его лицо менялось от встречи к встрече: на Аркадии – юная физиономия балбеса, привыкшего нравиться девочкам, на аркадийской Орбитальной – мрачный огонёк в глазах, отсвет отцовского безумия, на хайлайнере – уверенный в себе молодой человек, старше и спокойнее. На тауронской пересадочной станции – искажённое яростью лицо «что ты здесь делаешь, дура!». И здесь, у отца за спиной, мрачный напряжённый взгляд, застывшие скулы, плотно сомкнутые губы… Старше аркадийского юнца лет на десять, если не больше.

Кишки Носорога. Пространственно-временная аномалия, где время идёт вразнос…

И заверить бы своей подписью, чтобы больше не изменялся, но, как и на Старой Терре, рука дрогнула. Рано. Пока ещё рано.

И у него есть толика моего дара, поняла я. Несмотря на утраченную навсегда способность управлять огнём, положенную любому пирокинетику. Только Тэф эту часть своей паранормы подавляет, потому что она его страшит. Наверняка в детстве он тоже любил рисовать… Спросить бы, да как теперь спросишь. Особенно здесь.

Вторым я нарисовала Дениса Кострова. Его безумие, бешеный взгляд, застывшее, перекошенное лицо, как будто он пережил какую-то травму или болезнь. Прогерия, вспомнила я диагноз доктора Хименес. Проявилась вместе с началом моего лечения. Он её как-то успел остановить, раз до сих пор жив, но и пострадал же при этом сильно. Я вспоминала сводки новостей, где он упоминался. Сае тогда просматривал их, и я посмотрела потом тоже. Здесь отличий было в разы больше, чем между аркадийским Стефаном и нынешним Тэфом.

Постарел. Обезумел. Стал чудовищем, инвалидом, как физическим, так и ментальным. И он не смог разглядеть меня, потому что паранормой уже не владеет так, как раньше. Потому и кольцо на пальце оставил, посчитал его простой побрякушкой, а энерготрон, подарок Сае, сорвал. О нём он просто знал. Знал, что это не простой кулон, а из камня, родившегося на разломе миров.

Правда, я не помнила, как именно это случилось, когда старший Костров отобрал у меня кулон. Ну, да это неважно. Пусть у меня снова начались провалы в памяти, как в детстве, когда нестабильная паранорма сжимала разум в тисках приобретённого аутизма. Зато у старшего Кострова времени не осталось совсем.

***

Если на нити чужой жизни завязать последний узел…

***

– Это – приём отчаяния, Десима. Воспользоваться им ты можешь только тогда, когда все остальные способы исчерпаны. Понимаешь ли ты это?

– Да. Понимаю.

– Телепаты потом будут смотреть твою память. Даже не надейся что-либо от них спрятать. Приёмы ментальной защиты для лишённых телепатической паранормы – до сих пор военный секрет Альфа-Геспина. Научишься только если пройдёшь отборочные испытания и во время учёбы не загнёшься; учат – на совесть. Выживают не все.

– Я знаю, что такое ментальный скан, госпожа сержант.

– Это хорошо. Смотри. Базовая конфигурация… Визуализацию для личного пользования придумаешь сама…

***

– Я не выпущу тебя с планеты без третьей категории по самообороне…

***

Если на нити чужой жизни завязать последний узел, она закончится навсегда.

***

Когда кто-то уже сошёл с ума настолько, что почти полностью утратил человеческий образ, всегда кажется, что обезуметь сильнее, чем он уже успел обезуметь, нельзя. Бывшему адмиралу Кострову – удалось меня переубедить.

Он орал, брызжа слюной, почти вечность. Я не вникала в смысл его криков. Они шли, как белый шум, но мне удалось понять, что мама на шантаж не поддалась.

Это в развлекалках родители бросают в реактор всё ради того, чтобы спасти единственного ребёнка: подчинённых, профессиональные навыки, разум и здравый смысл. В реальности случается и по-другому. Дарить преступнику жизнь, – в обмен на мою! – никто не собирался. Я всё понимала и принимала без обид. Маме виднее. Она знает, что ей делать и как. И если не появляется вот прямо сейчас в броне и при оружии, значит, не может.

– Что ты молчишь? Почему ты постоянно молчишь?!

Стефан стоял у него за спиной. Молчал. Ярость родителя была ему привычна, а вот разделял ли он её или нет… Лицо окаменело, не поймёшь, о чём он думает.

– Отвечай! – пощёчина, от которой голову бросило в сторону.

Боль в подсохшей ране снова вонзилась в мозг, но я зубы стиснула, губу прокусила – до крови. Рот тут же заполнился солоноватым привкусом. Не закричу. Костров же именно этого и ждёт. Не буду кричать! Не дождётся. Упрямство запеленало меня тугим одеялом, не вырваться. Я не могу ударить в ответ, но я могу молчать, и какое же это, оказывается, счастье – молчать! А страха в какой-то момент стало вдруг так много, что он отключился и пропал весь, целиком.

Я не боялась.

Совсем.

И именно это бывший адмирал во мне и почувствовал.

– Ах, так! Ну ничего, я знаю, чем пронять тебя до самых печёнок, Морино отродье! За мной.

Помимо Стефана и самого Кострова с нами шли двое солдат, или как их назвать. Невозмутимые, безо всякого выражения на одинаковых, как у близнецов, лицах, исполняющие приказы бывшего адмирала так, будто они были биороботами с погашенным сознанием. Может, и были, как знать! В Федерации создание биоробота – страшное преступление, карается смертной казнью безоговорочно. Потому что подобное создание выращивается на человеческом материале, стимулируется гормонами роста и уже через год-два получается вот такое вот… существо… Свобода волеизъявления – минимальна, приказы выполняет со скрупулёзной точностью, эмоций ноль. Прикажи такому отрезать себе же самому палец или выколоть глаз – выполнит, не задумываясь.

Я опять поймала себя на том, что окружающее не кажется мне реальностью. Я попала в какой-то другой мир, чудовищный и полностью параллельный всей моей прежней жизни: в мир шпионско-приключенческой развлекалки, где все красиво бегают с плазмоганами наперевес, а пленников слегка мучают, но затем приходит спасение…

А ведь спасение может не успеть, подумала я. Такие сюжеты в развлекалках иногда попадались тоже.

Старший Костров привёл меня к шлюзу… То есть, это было такое помещение, для спасательных капсул. С прозрачными стенами, чтобы бегущие люди ничего не перепутали: не стали бы ломиться в уже заполненную аварийку или же в пустое гнездо. Всё прекрасно и чётко было видно: в какие двери светит космос, оттуда капсулы ушли, а новых, на замену, не поставили. В каких дверях темно, а это значило, что система жизнеобеспечения капсулы не работает и нечего там делать, если не хочешь умереть, для разнообразия, от удушья.

А в очередной капсуле… стояла ещё одна, реанимационная. Знаете, эти мобильные штуки, очень похожие на саркофаг, вещь в себе. Больной внутри находится в глубоком сне или даже поверхностной коме, на полном замкнутом цикле жизнеобеспечения, плюс введена программа лечения: когда какое лекарство вводить и как.

– Сае!

Это был он, он, он! Мой апарие, мой первый и единственный мужчина. Его лицо, под прозрачной крышкой. Сомкнутые веки, изогнутые брови, тёмные волосы. Я нашла его, о господи, нашла! Мы встретились, против всех правил и обыкновений, встретились, встретились, встретились…