Но мой разум, благодаря доктору Хименес, уже научился немного реагировать в моменте, без привычного запаздывания.

Враг. Он пришёл убить нас. Он здесь, чтобы убить Сае! Сжечь его огнём…

Я шагнула вперёд, вставая между пылающим человеком и Сае. Я не позволю убить моего апарие только за то, что он спас мне жизнь!

Я ни о чём не думала, я даже не боялась, я просто захотела, чтобы огня здесь больше не было. Никогда. Чтобы никогда и никого больше не могло сжечь это пламя.

И оно исчезло. Опало бессильным туманом и рассеялось в воздухе быстро тающими искрами. Где-то я уже видела нечто похожее, но где, когда…

Враг рухнул на колени, сжимая кулаки и не веря своим глазам. Он так рассчитывал на свой огонь, он возлагал на него все надежды, и вот, в самый решительный момент пламя предало его, уйдя навсегда. Я видела. Он очень старался. Он безумно хотел возродить огонь снова, но у него ничего не получалось, и тогда он дёрнул с пояса здоровенный нож:

– Ненавижу!!!

Я вздрогнула от его крика. Он не врал, он ненавидел действительно. Искренне и глубоко. Не знаю, что я ему сделала… Может быть, Сае ошибся, и враг хотел отомстить моей матери? Мама – военная, её профессия предполагает наличие многих врагов… потому и барьер вокруг дома. Ещё и поэтому.

Сае отодвинул меня себе за спину, выворачивая крыло режущей кромкой к врагу. Он понимал, что даже без вражеского огня это будет слишком уж неравный бой, но ни страха, ни даже отчаяния в нём нисколько не чувствовалось. Да, Сае действительно был бойцом. Любому ясно, кто на него вот сейчас посмотрит…

И тут с завываниями упал с неба полицейский болид. Сразу стало шумно, громко и некрасиво. Врага повязали. Он рвался из рук крепких парней и страшно рычал, как лютый зверь. Его налитые кровью глаза прожигали меня насквозь. Действительно, убил бы, если бы мог.

Но он не мог.

– Десима.

Меня мягко взяли за плечи, встряхнули.

– Десима!

Доктор Дженкинс. Я узнала его. И Сае. А я на веранде, кажется. Да, у нас на веранде. Полицейских уже не слышно и не видно. Улетели. И забрали с собой врага…

– Я здесь, доктор Элмер…

Губы дрожали. Руки дрожали тоже. По телу разливалась нехорошая слабость, как будто я весь день катила в гору громадный гранитный камень, а вот теперь он сорвался вниз и снова за ним идти, поднимать, катить.

– Как ты?

– Не знаю, – честно призналась я.

– Что случилось?

– Не знаю… Он просто появился тут. Он хотел убить Сае.

– Он хотел убить тебя, – хмуро уточнил Сае.

– Тебя тоже. Это было видно… Это было… оно и к тебе тянулось тоже. Я нарисую, если захочешь. Потом.

– Вы уже на ты, – сказал Дженкинс с лёгким неудовольствием. – Быстро, я бы сказал. Что случилось, Саернтик?

– Мы гуляли, – ответил тот. – Я ждал нападения… если вы понимаете, о чём я. Поэтому подстраховался. И заметил опасность прежде, чем опасность заметила нас.

– Почему? – меня встревожили слова Сае. – Сае, почему ты ждал этого нападения?

– Бывший адмирал Костров не мог простить тебе инвалидность своего сына, – устало объяснил Дженкинс. – Решил восстановить справедливость.

Ах, вот это кто был… Вот почему его огонь показался мне знакомым и вот почему этот огонь погас точно так же. Я вспомнила. Резко, рывком, сразу вспомнила, как на обзорной площадке к нам пристали юные дуралеи, от которых не удалось отделаться добром.

Инвалидность?

– Полное необратимое стирание паранормы, – пояснил Дженкинс. – Тут другого термина просто не подберёшь. Теперь и отец тоже лишился пирокинеза вслед за сыном. Насовсем.

– Я не хотела… – сказала я тихо.

– Самооборона. Ты – в своём праве, Десима.

Я только кивнула. Конечно, если кто-то проникает сквозь барьер, чтобы тебя сжечь, пусть радуется, что сохранил свою поганую жизнь. Если бы я убила бывшего адмирала, мне никто не предъявлял бы претензий, кроме его родственников, быть может. Но и они вряд ли бы стали пытаться взыскать с меня ответственность по суду. Костров нарушил моё личное пространство. Прошёл сквозь барьер без приглашения. Пытался убить меня и Сае. Слишком серьёзные аргументы, чтобы отмахиваться от них и заявлять «она сама виновата!»

Я вдруг почувствовала, как меня трясёт. Это был бой, настоящий бой, и я едва не убила человека. Я вспомнила. Я держала в руках нить его жизни и она расползалась в моих пальцах как истлевший от времени шёлк. Почему я не разорвала её до конца? Испугалась. Не захотела. Всё же смерть, – любая смерть, какой бы она ни была, – это слишком страшно, чтобы призывать её без дела.

Дженкинс сварил мне кофе. Заставил выпить. Что-то туда добавил, не без того, отчего меня потянуло в тяжёлый сон.

Последнее, что я запомнила, это руку Сае, сжимавшую моё запястье. Он словно бы говорил этим прикосновением: я здесь, я с тобой, не бойся.

И я не боялась.

***

– Тебе нужно вспомнить всё до мельчайших деталей, Десима, – сказала доктор Хименес. – Это слишком сильный приём, чтобы позволять себе пользоваться им неосознанно!

Она приехала ко мне на следующее же утро. Я выспалась, хотя голова по-прежнему оставалась слегка ватной. События вечера держались в памяти нестойко, отрывками. Прогулка с Сае запомнилась почти вся, а вот огненный человек…

Но именно произошедшее с ним интересовало доктора в первую очередь!

– Как? – спросила я. – Как мне вспомнить?! Я не знаю, я просто захотела, чтобы огонь исчез. Он исчез. Всё! Я не помню, я не понимаю. Как мне понять?

– Рисуй.

И я рисовала. До изнеможения.

Карандашом по холсту, и линии оживали, наполнялись формой и цветом, переливались оттенками чувств. Мой страх за Сае и страх Сае за меня. Отчаяние и ненависть бывшего адмирала. Огонь. Много огня. Очень много огня.

Живого, на руках и теле пирокинетика, и непроявленного, того, что он собирал для последней атаки, но так и не собрал. Не успел потому что. Я старалась рисовать всё, подспудно опасаясь, что рисунки начнут меняться. Но они не менялись. Отлитое в них оставалось неподвижным и мёртвым.

– Всё, – сказала я, и карандаш переломился в моих пальцах. – Не могу больше! Извините.

– Можно?

– Да, наверное… Они не будут меняться.

Доктор Хименес прикасалась к моим рисункам чуткими пальцами, даже закрывала глаза, чтобы увидеть внутренним паранормальным взором детали, недоступные обычному зрению. Потом она села за столик, положила локти на деревянную столешницу, а подбородок на сплетённые пальцы. Долго смотрела на меня, и под её взглядом я начала ёрзать, слишком уж не по себе мне стало.

– Что вы увидели? – спросила я наконец.

– Свою будущую научную работу, – ответила она с изрядной долей иронии. – На тему: не играйте в богов, господа биоинженеры, иначе однажды боги сыграют в вас.

– Не понимаю, – честно призналась я.

– Поймёшь чуть позже. Когда закончишь курс реабилитации и будешь лучше разбираться в сути своей паранормы. Тогда я объясню тебе всё в подробностях.

– А сейчас нельзя? – уточнила я.

– Сейчас у тебя попросту отсутствует понятийный аппарат, Десима, – сказала доктор Хименес. – Объяснять что-либо – всё равно, что пытаться описать слепому – красный цвет, и разъяснить глухому на пальцах – тонкости и нюансы аудиокомпозиций Ритмы Свенсен. Пора начинать читать умные книги по паранормальной медицине!

– Почему по медицине? – не поняла я. – Вы же сами сказали, что врача из меня не получится!

– Потому что именно медицина накопила огромный пласт знаний по психокинетическим паранормам. Знаний и методик работы с ними. Пирокинетики – это частный случай, военная специализация, они не изучают теорию вообще – за исключением любознательных, которые делают это в свободное время и по своему желанию. Паранормальная физика же – сама по себе очень сложная наука, и она не даёт практических навыков, лишь объясняет само явление как факт его существования. А у нас – и теория и практика подаются вместе. Целительскому минимуму, кстати, учат всех психокинетиков без прежнего разделения по направлениям, и тебе этот курс не помешает тоже. Не бойся нагружать мозг, Десима. Учиться чему-то новому – всегда интересно и полезно для общего развития.