Жулик вскочил с воплем оскорблённой невинности, которая готова стоять за себя до самого конца. Однако тут на него налетела, задорно ухая, горилла. Могучие волосатые кулаки быстро повергли жулика обратно.

— Послушайте, господин! — сменил тот стратегию моментально. — Это нелепо, их тут трое. Давайте поделимся? Неужели вам не нужен фамильяр четвёртого ранга?

— Нужен! Временами даже очень нужен. Вот поэтому и пришёл забирать.

— По крайней мере, остановите обезьяну!

— Это великий учёный.

Великий учёный вошёл во вкус. Он схватил жулика за волосы одной рукой, а другой методично бил его в живот, в грудину, а временами — даже в морду. Жулик только сдержанно стонал.

— Что ж вы устроили⁈ — выскочил из дома Михей. — Опять кака-то образина из лесу! Гришка! Гриша, тут твой снежный человек, про которого ты врал, стреляй скорее!

Михей вообще не изменился, и я автоматически, тут же ему улыбнулся. Михей застыл с раскрытым ртом.

— Александр Николаевич?

— Звал в гости?

— Как не звать! — заорал Михей и бросился на меня с широко расставленными руками.

Выскочил Гришка с ружьём, за ним ещё какие-то люди, наконец, близнецы.

— Папа!!! — завопили они так, что воздух зазвенел, и бросились ко мне.

Обнялись. У меня пока даже не было запала на них ругаться. А ведь все эти хитрые дети именно так и выкручиваются! Пока ты их найдёшь, спасёшь, вернёшь, уже силы — всё. Ну ладно. Я посплю, восстановлюсь и обязательно, всенепременно наору на них так, что заикаться начнут. Потом пролечим заикание с Леонидом, и всё будет снова хорошо.

Пока мы обнимались, сориентировалсч с ружьём Гришка. Пользуясь тем, что Михей радовался на меня и больше ничего не замечал, он прицелился в гориллу. Хорошо, я вовремя спохватился.

— Гриша, нет!

— Как «нет»? — изумился охотник. — Да я за эту шкуру…

— Ты за эту шкуру пожизненное получишь!

Что с учётом гипотетической бесконечности жизни гомункулов приравнивается к вечности.

Гришка нехотя опустил ружьё. Но беда заключалась в том, что горилла продолжала мутузить жулика.

— Невелим Диаконович, — попытался я урезонить учёного. — Невелим Диаконович, хватит. Остановитесь же, вы его убьёте!

Сицкий и вправду остановился. Но лишь для того, чтобы поднять голову к небу, издать дикий рёв и поколотить себя кулаками по груди. После чего вновь обратил свой гнев, или что там, на отключившегося негодяя.

Да уж, годы терапии псу под хвост. Если это не самый запущенный случай зоопсихоза, то я даже не знаю, что это.

— Мужики… — начал было я, но хватило и этого.

Гришка с Михеем схватили гориллу за лапы-руки и оттащили. Откуда ни возьмись прибежал Богдан с верёвкой. Я глазом не успел моргнуть, а великий учёный уже был надёжно связан и в достаточной степени неподвижен. Только голова неистово крутилась из стороны в сторону, плевалась и ревела без слов.

Крепость ожила. Всё население высыпало наружу. Я из присутствующих, если не считать Сашку с Валеркой, знал лишь пятерых, причём, четверых вообще исключительно по именам. Общались-то мы что очно, что заочно — с Михеем. Тем больше было моё удивление, когда вообще все жители затеяли смотреть на меня как на воплотившегося героя книжки.

Вскоре выяснилось, что аналогия не далека от истины. Во-первых, Михей все мои письма читал вслух, и община внимательно слушала. Тут я устыдился, ибо частенько писал эти письма, что называется, на отвяжись и как попало. Ну не было во мне этого вот степенного умения излагать события с использованием загадочных оборотов вроде «в своём письме ты просишь меня рассказать о… Исполняя твою просьбу, сообщаю, что…». Я всё-таки бо́льшую часть жизни провёл в атмосфере коротких сообщений, вплотную приблизивших переписку к живому общению.

Во-вторых, вскоре действительно появилась книга. Замызганный, зачитанный, распухший и вообще еле живой первый том приключений графа Соронского принесла мне девушка лет пятнадцати (по факту, как мне потом объяснили, трёхлетняя). Я уж было приготовился расписываться, но девушка меня удивила. Пряча взгляд, краснея и всячески мямля, она попросила меня взять книжку с собой и подписать у Наталии Штерн для Тамары. А потом, как-нибудь при случае, завезти обратно. Я пообещал. В сердце поднялась смутная радость за Натали.

— Ну, будем! — сказал Михей.

Всё успокоилось, наступила ночь, жители крепости расползлись по своим домам. Не стали исключением и мы. Меня, разумеется, Михей затащил к себе, это даже не обсуждалось. Собрались за столом. По стопочкам Михей снайперски разлил местный настой на таёжных ягодах, от одного лишь запаха которого голова шла кругом.

— Будем, обязательно, — подтвердил я, поднимая стопку.

Нам составляли компанию Богдан и Гришка, супруга Михея Глашка, которая, правда, после первой стопки сказала, что хватит, и вскоре ушла спать; а также Митяй, с молчаливого одобрения отца.

Когда стопки опустились, наступила тишина. Я вздохнул.

— Эх, Михей… Знаешь, думал ведь сюда, к вам перебраться.

— Так чего ж ты? Большое дело! Захотел — перебрался.

— Не знаю… Так вот всю жизнь и мотаешься, как осенний листок на ветру. Хочется уже какой-то постоянный порт приписки, знаешь…

Михею и Митяю очень понравилась аналогия с корабельным делом. Стопки моментально наполнились вновь.

— А тяжело с этим делом. Ну, мои тебе порассказали уже, наверное.

— Про каменюку с неба? Говорили, как не сказать! Беда, Александр Николаевич, что и сказать — не знаю. У нас таких чудес не делается.

— Вот я к вам не переехал — потому и не делается, — рассмеялся я. — Перееду — такое начнётся… Так что ты меня лучше не зови.

— Э-э-э, Александр Николаевич, дурное говоришь! Что нам те каменюки? Пусть падают сюда хоть все! Раскидаем, и не таких раскидывали. Вон, профессор не даст соврать.

Сидящая у печки горилла, всё ещё связанная, издала сдержанный рык. Непонятные обезьяньи глаза обещали: «Ночью я разорву эти верёвки и всех вас передушу, а потом сожру». Страшные были глаза.

Из бесед с гомункулами у меня потихоньку складывалось впечатление, что у них начинается ровно то же самое искажение, что было у моих детей, которые полагали, что доктор — это человек, прислуживающий в доме. Только здесь зарождалась вера в то, что профессор — это такой вид больших обезьян. Ни сил, ни желания бороться с недоразумением у меня не было, и я позволил себе махнуть внутренней рукой на случившееся. Есть и настоящие проблемы, требующие решения.

Так, например, я не понимал, как транспортировать детей обратно в Белодолск. Судя по бормотанию профессора — ещё когда он был в человеческом облике — в текущей ситуации телепортировать детей — идея откровенно такая себе. Сейчас повезло — попали во Владивосток, к своим. А если вдруг зароляет горячее желание Митяя стать матросом? Перенесусь в Белодолск один, и где мне потом детей искать, в каком море Лаптевых?

Как вариант, убрать детей подальше от всех, встать с ними где-нибудь в тайге… И то — не знаю. Позарез бы с профессором проконсультироваться, а он рычит и глазами вращает. Тоже мне, нашёл лёгкий путь. А ещё называет себя аристократом.

Дети сидели тут же, в сторонке, на лавке. Притихли и внимательно слушали взрослые разговоры, пытаясь по ним угадать свою судьбу. Спать их никто не гнал, смысла не было. Дети появились тут утром, полдня продрыхли, и теперь были бодры и полны сил. Их внутреннее время всё ещё было белодолским.

Пойманному жулику оказали посильную помощь, убедились, что жить будет, связали и положили в тот сарай, где до этого хранились фамильяры. Фамильяров же временно оттащили в самый дальний угол крепости и наказали никому туда не заходить. Я оставил Диль записку, что ситуация под контролем, и пусть никуда не уходит, как очнётся — я сам скоро приду и всё расскажу.

Частично свои головные боли я озвучил после четвёртой стопки.

— Детей можно поездом отправить, — сказал Михей. — Поезда у нас хорошие…