— Не спят? — осведомился я.

— Что вы! Отзавтракали уже, все дома, у детей занятие.

Занятие я слышал — из недр дома доносились звуки рояля. У нас дома этой беды, к слову сказать, не было. Танька не настаивала, я, со своей стороны, тоже не хотел. Меня полностью устраивал патефон. Вернее, нет, не полностью. Я продолжал лелеять надежду, что однажды мне будет не лень, и я либо его модифицирую, либо изобрету что-то новое. Хотя бы отдалённо напоминающее хай-фай стереосистему.

В общем, пианино имелось у соседей, Каляевых, и учитель ходил к ним. Мы приловчились пропихивать своих туда же. Так и детям было веселее, и дома у нас тихо. Музыка — это, конечно, хорошо, но учиться музыке нужно, по-хорошему, в звуконепроницаемых помещениях, так как все остальные люди ни в чём не виноваты. Сегодня же, чтобы не лапсердачить учебный процесс, Танька, видимо, решила выписать им учителя на дом.

Вообще, она могла их и сама учить, но не стала. Когда я спросил о причинах, получил очень интересный ответ.

— Дети должны расти среди разных людей и уметь с ними взаимодействовать.

— Но ты ведь Даринку учила вообще всему!

— Даринка не могла себе позволить никаких учителей. И потом, я ей не была мамой. Если же наши дети привыкнут всё получать исключительно от нас с тобой, они только с нами и научатся ладить. Как мы выпустим их во взрослую жизнь, Саша?

— Хм…

— Вот именно!

Судя по тому, что я слышал сейчас, близнецы пришли к серьёзным успехам наоборот. Рояль звучал так, будто за него сел пьяный барабанщик со словами: «Да фигня эти ваши пианины, тут просто всё».

Детям я решил не мешать, пусть себе музицируют, дело полезное, говорят, мозги развивает. Поэтому меня провели сразу в столовую, где Диана Алексеевна наслаждалась кофием в гордом одиночестве, если не считать книги, которую она отложила при моём появлении, как воспитанная женщина.

— Чрезвычайно зависима от сего напитка, — сообщила Диана Алексеевна после обмена приветствиями. — Однако скоро придётся оставить, ребёнку это не пойдёт на пользу. Вот, балую себя. Не желаете?

— Не смогу отказаться. Ульян Фабианович, нальёте?

Ульян Фабианович пошёл к кухне, но в дверях задержался и с улыбкой на меня посмотрел.

— Знаете, Александр Николаевич, за что вас все любят? Вы даже такого незначительного элемента как я по имени-отчеству запомнили!

— Не бывает незначительных элементов, Ульян Фабианович. Каждое живое существо на свой лад борется с энтропией, а значит, совершает богоугодное дело.

— Это вы уже что-то умное говорите, я не слишком-то понимаю. Кофе принесу.

— И то дело, — согласился я и присел. — Диана Алексеевна, у меня к вам разговор, он как раз конфиденциальный, так что воспользуюсь вашим одиночеством. Дело в том, что Фёдор Игнатьевич затеял меня пугать.

— Право же, это странно и как-то для него несолидно. В чём же выражается это, как вы сказали, «пугание»?

— Предлагает мне своё кресло.

— Качалку? Не берите. Я понимаю, что это вы ему подарили, но ведь кошмар же какой-то, согласитесь. Кресло-качалка пристало старику, доживающему последние годы в телесной немощи. И я знаю, что когда вы делали сей подарок, Фёдор Игнатьевич действительно мог произвести такое впечатление. Но он ведь изменился.

— Изменился, факт. И доводы ваши я вполне признаю.

— Так что не бойтесь, просто откажитесь. Или заберите и потом передарите кому-нибудь. Но я его от этой дурной привычки отучила, он теперь и сам не хочет. Раньше времени в кресло-качалку…

— Речь идёт о кресле ректора, Диана Алексеевна.

— Ах, вот вы про что… Ну, насчёт этого его решения я, конечно, осведомлена. Мы с ним давно условились, что в его работу я не вмешиваюсь, это было бы неумно. Давать советы, критиковать… Пусть этим занимаются те, кому по статусу такое возможно. Анна Савельевна, для примера.

Я вспомнил, в каком виде предоставила свою критику Кунгурцева, и усмехнулся.

— А всё же, судя по вашему тону, вы это гипотетическое назначение не одобряете?

— Александр Николаевич, мы с вами — друзья.

— И это не изменится. Говорите честно.

— Если бы я была ректором и подыскивала замену, то я бы в вашу сторону даже не смотрела. Конечно, вы справляетесь со всем. Но ваша лень, ваша склонность к авантюрам, ваша экстравагантность… Всё это прекрасно, когда существует некий громоотвод. И Фёдор Игнатьевич являет собою такой громоотвод. Если же на его место посадить вас, боюсь, худо будет не только академии, но вам в первую очередь. Давайте смотреть в глаза фактам: несмотря на все свои достижения, вы лучше всего чувствуете себя на вторых ролях. Именно оттуда удобнее всего превосходить ожидания. Вам не нравится быть таким, как Серебряков, потому что когда на вас направлены все взгляды, не оступиться просто невозмож… Александр Николаевич, что с вами, вы плачете⁈

— Д-да… Признаться, вы меня растрогали, Диана Алексеевна. Слушаю вас, а слышу своё сердце. Вот если бы вы мне как-то помогли всё это до Фёдора Игнатьевича донести? А то он ведь год промается, меня убеждая, а потом второпях поставит абы кого, и нам всем с этим абы кем мучиться. Да и вообще — ну какая ему пенсия? На нём же одном всё стоит, на него одного все молятся. И вам, вот лично вам, Диана Алексеевна, разве нужен дома постоянно присутствующий муж, особенно на ранних стадиях взросления ребёнка?

Диана Алексеевна отставила чашку, а мне аналогичную как раз принёс Ульян. Я поблагодарил его лишь кивком и улыбкой, опасаясь издать звук, который собьёт Диану Алексеевну с, как мне казалось, верной дороги.

— Александр Николаевич, вы — феерический прохиндей! — выдала та, как только Ульян удалился.

— Кто меня только так не называл…

— И все, вообразите, были правы. Нет, нет и нет, я не нарушу наших принципов и не полезу в дела Фёдора Игнатьевича. Хотя бы потому, что вполне возможно, он учитывает факторы, о которых я даже не догадываюсь. Менее всего я бы могла заподозрить супруга в излишней сентиментальности, в спонтанных поступках и беспардонном кумовстве. Хотите отделаться от должности — выкручивайтесь сами.

— А я думал, мы друзья…

— Мы друзья.

— Разве так поступают с друзьями?

— Вот именно так, Александр Николаевич, с друзьями и поступают. Если бы Фёдор Игнатьевич задумал вас уволить, тогда я бы, безусловно, постаралась с ним поговорить…

Я с ужасом посмотрел на эту женщину, которая с ног на голову переворачивала все мои понятия о дружбе, взаимовыручке и даже элементарных приличиях.

— Не надо смотреть на меня этим вашим знаменитым взглядом!

— Каким ещё «знаменитым взглядом»?

— Ну, как же! — Тут Диана Алексеевна взяла со стола ранее отложенную книжку и протянула мне.

Я взял увесистый томик. Взгляд скользнул по имени автора и упёрся в название. «Граф Соронский. Дело о мёртвой царевне».

— Как это там… — Диана Алексеевна задумалась. — «Он смотрел взглядом, который словно бы говорил: „Не делайте мне больно! Не хвалите меня, просто оставьте в покое!“ — но люди не понимали и продолжали чествовать графа Соронского».

Как будто бы против воли я поднял взгляд на имя автора и прочитал: «Наталия Штерн».

— Саша! — послышалось сзади. — Я не знала, что ты пришёл.

— Тань, это что? — показал я ей книгу.

— Это — Натали.

— Натали.

— Ну да, она стала писательницей, я тебе говорила.

— Она публикует весь тот ужас, который…

— Нет-нет, ну что ты! Это был период ученичества. Теперь же она работает серьёзно и с куда более высоким качеством. В каждой книге есть идея, замысел, и все сюжетные линии на эту идею работают. Мне очень понравилась седьмая часть, она про то, что жизненные перемены неизбежны, их необходимо принимать, а также о том, как это на самом деле важно — чувствовать себя нужным. Нет… быть. Быть по-настоящему нужным.

— Тань, она пишет про меня!

— Нет, Саша, она пишет про графа Александра Николаевича Соронского, это вымышленный персонаж.

— И давно это происходит? Погоди… А где это происходит? Мамочка моя, издательство Черёмухова. То есть, у меня под носом…