— Ты знаешь, я думаю, это нормально. Ты мерил людей по себе. Ты вообще осознаешь, какой ты уникальный, Миш?

— Уникальный долбо…ящер?

— Уникальный человек. Я не знаю никого, кто с первого взгляда видит в женщинах всё самое лучшее, что в них есть. Настолько, чтобы очароваться и втрескаться по уши. Муж Фриды Кало… как его… Диего Ривера, вот! — он был страшным бабником и изменял бедной Фридочке направо и налево. А, положа руку на сердце, страшненький он был, как моя жизнь до встречи с тобой. Пухлик такой одутловатый. Но бабы вокруг него укладывались в штабеля с воплями: «Ах Диего, я ваша навеки!», — именно потому, что каждая в его присутствии видела себя по-настоящему прекрасной. А женщине… нам очень важно отражаться в чьих-то глазах, понимаешь? И ты — именно тот, кто в первые же секунды знакомства не жмётся в углу, не проецирует на девушку всё своё недоверие к людям, не ищет недостатки, чтобы себя обезопасить — то есть, не проявляет типичного для всех людей поведения при знакомстве. Наоборот, у тебя фокус смещён на положительные качества. Это же… Это же вау!

Кажется, сейчас у меня начнётся гипервентиляция лёгких. Господи, спасибо тебе за эту женщину. Не испугалась. Не заревновала. Не сбежала. Приняла. И… кажется, сейчас делает так, чтобы я принял себя сам.

Обнимаю до хруста.

Ни слова из себя не могу выдавить.

— То есть, мы имеем абсолютно единственного в своём роде, неповторимого Мишу-Консерву, — продолжает Море откуда-то из моего бока, к которому я прижал её намертво, — который ни разу не встретил такую же уникальную девушку, способную влюбиться с первого взгляда. А теми, что были способны — я не исключаю, что при такой большой выборке и при твоих талантах в горизонтальной плоскости, уж нескольких-то ты покорил — ты сам же и разрывал связь, исчезая по утрам. Такой пердюмонокль, поверь, не каждое свежевлюблённое сердечко выдержит.

— Я понял, Маш, понял. Ограничив себя в вопросах долгого красивого ухаживания, я отнял у себя все опции получить взаимность.

— Предпочитаю думать, что судьба берегла тебя для меня, — хитро улыбается Моречко поверх ведёрка с мороженым. — Иначе как объяснить тот миллион совпадений, которые привели нас друг к другу, замедлили твой побег, ускорили моё грехопадение и тот факт, что мы три дня назад расписались?

— Это бесспорно. Меня беспокоит другое. Я себя знаю, Маш. Сейчас нам с тобой головокружительно хорошо. Но я за это своё большое влюблённое сердце не отвечаю, понимаешь? Через пару месяцев я точно так же, как и всегда, могу вляпаться в любую Свету, Люду, Елизавету Григорьевну из бухгалтерии.

— Не трожь Григорьевну, у неё внуки и радикулит! — лупит меня подушкой, вступаясь за честь воображаемой гранд-дамы. — Когда соберёшься, пожалуйста, променяй меня на что-то, что я смогу понять. На молодуху с ногами от ушей или там, талантливую поэтессу… Короче, будет как-то проще, если я смогу включить свой знаменитый прагматизм и объяснить себе наше расставание с логической точки зрения.

— Тебе больно будет, Машенька…

— Каждый справляется со своими болями сам. Вот если мы будем разводиться с воплями «ты меркантильная сука!» — вот тогда мне будет, конечно, невыносимо. Но я достаточно крепко тебя полюбила, чтобы принять твоих тараканов и желать тебе счастья. И остаться твоим другом.

Молчим. Я перевариваю сказанное, Машка — винишко и мороженое.

— Но у меня есть ещё вопрос. И он не такой приятный. Так что разу готовься зализывать грехи.

— Всегда готов!

Море берёт одну из тетрадок, довольно старую. Десятилетней давности или около того. Листает. Находит нужную ей запись. Тычет её мне в лицо.

Бабушка умерла через три недели, в беспокойном, но всё же сне. Где-то дней за десять до кончины ей перестали помогать обезболивающие, и видеть её такой было невыносимо.

Не успев вернуться в Неаполь, Лёха снова прилетел к нам, но в давящей обстановке похорон и прощания с величайшей женщиной, с которой кто-либо из нас когда-либо был знаком, обстановка дома всё равно сейчас далека от того булькающего веселья, которыми были наполнены наши дни с момента переезда.

Море взяла на себя все вопросы организации похорон. «Елена Павловна велела остаться за неё в должности старшей женщины в семье. Ни о чём не беспокойся, хорошо?» — сказала она, когда я ещё не переварил первый шок и не был способен, кажется, ни на что.

Мир не рухнул. Жизнь не остановилась ни для кого, кроме той, что воспитала нас с Димкой.

Казалось бы, она прожила достойную и насыщенную жизнь, болела много лет, и мы все понимали, к чему это приведёт. Чудо, что её железная воля и современная медицина удержали её с нами так долго. И теперь она не мучается от боли.

Но отпустить не получается.

На похоронах, помимо пришедших выразить своё уважение к усопшей партнеров и сотрудников, появились её ученики. Майор Круглов, тот самый, который занимался нашим делом с подменой мотоциклиста, связался с одноклассниками, информация расползлась сарафанным радио и на кладбище случилось целое столпотворение.

Могила утонула в белоснежных цветах. Бабушка никогда не любила традиционные совдеповские красные гвоздики и не терпела никакой пошлости, умудряясь вычистить её вокруг себя даже во времена торговли на рынке в середине девяностых. Её прилавок всегда был стерильно чист, фартук — отглажен, а этикетки на домашних закрутках, написанные от руки каллиграфическим почерком учительницы русского языка — просты и элегантны.

Всё в ней было элегантным.

Даже вложения денег. Я — Миша-Консерва — вкладывал доходы от завода в надежный инвест-пакет, золото и недвижимость. Стабильный, медленный, уверенный рост. Димка — человек-оркестр — пробовал себя, кажется, во всём. Десяток его самых разных бизнесов, успешных и не очень крипта, ценные бумаги высокого риска. Да, он выкупил свою долю завода позже, чем я но, думаю, он сейчас посостоятельнее меня.

А бабушка любила украшения. Она даже не увлекалась благотворительностью, как все дамы её возраста и положения: все дивиденды, немалую зарплату генерального директора (до того, как её сменил я) и все случайные доходы типа резкого скачка доллара в девяносто восьмом и 2010хх она тратила на побрякушки и редкие камушки.

Всё её имущество — доля в бизнесе, особняк в пригороде, пара машин и целый сейф кулонов, брошек и браслетиков.

Смешная. Язвительная. Болезненно худая, абсолютно седая ещё до химиотерапии, всегда с прямой спиной и увешанная своими любимцами, как новогодняя ёлка. Но никакой блеск золота и сияние бриллиантов не перебивали блеск её глаз.

Спи с миром, бабуля. Всё, что ты создала, я сохраню. Ты заменила мне родителей, дала образование, веру в свои силы и главные жизненные правила, которым должен был следовать мужчина в твоём представлении — и я очень старался стать таким. Ты не стеснялась в методах: когда я вылетел из серьёзного спорта, ты заставила меня таскать ящики с товаром. «Мужчина должен зарабатывать себе и своей семье на кусок хлеба, чего бы ему это не стоило. Нет стыдных работ. Заодно жиром не заплывёшь, троглодит!» — и да, я до сих пор не раздобрел, ба. И до сих пор не зазнался настолько, чтобы брезговать физическим трудом. «Мужчина должен вырастить сына, даже если его мать по каким-то причинам оказалась одноразовым вариантом!» — и вот, у меня лучший сын в мире, хотя с традиционной полной семьёй не срослось. «Мужчина должен хоть раз жениться на любимой женщине!» — и…

По сути, всё — благодаря ей.

Сидим на оглашении завещания. Я, Димка и Алексей — как возможные наследники. Море и Ольга — как супруги, закон это позволяет, мы — не возражаем. Артур Айдарович — видимо, как душеприказчик, который будет решать, кто из нас в итоге женился на достаточно любимой женщине. И два незаинтересованных свидетеля.

Нас предупредили, что это — не сцена из кино. Мы не можем давать комментарии, задавать вопросы или как-то ещё нарушать строгую процедуру оглашения. И что нотариус может ответить только на вопросы процессуального характера, а юридических консультаций не даёт. И у Артура их попросить, возможно, тоже не удастся — он может оказаться исполнителем бабушкиной воли, и будет совсем не на стороне наших мутных схем, если вдруг ЛенПална на прощание отмочила какой-то неожиданный номер. Но, в целом, мы просчитали варианты, и готовы, кажется, ко всему.