Дима исчез с радаров — никто не может дозвониться. Катя будет здесь с минуты на минуту, и это отлично, потому что у неё-то наверняка припасена фляжка с чем-нибудь горячительно-успокоительным.

Мандраж.

Суета.

Неизвестность.

— Я выкроила нам полчасика на мини-девичник, кошечки, — в комнату, где меня пользуют стилисты и визажисты всех мастей, вбегают взмыленные подруги с кувшином, кажется, гламурного голливудского «беллини», и дочь с тарелкой кое-как накромсанных бутербродов.

— Теперь у тебя дочь-воровка, мам, — сообщает она. — Пришлось ползком пробираться на кухню и стащить хлеб и какую-то, если я правильно угадала, бастурму. По дороге оглушила одного из поваров, но он выживет.

— Спасительницы! А кто обороняет официантов от Ольги?

— Дочь, ты с ума сошла? — шипит мама, влетая в комнату.

— И тебе привет, мамуль, — приходится снова отпустить всех, кто тут колдует над платьем и моими волосами. — Рада, что вы всё-таки приехали.

— А что нам оставалось делать? Объявить этой олигархине, что мы не в курсе даже о том, что наша горе-дочка разрушила семью и лишила детей отца?

— На-ча-лось, — флегматично заявляет Ира, отхлебывая сок из чашки. — Спасибо, дорогие бабуля и дедуля, что так сильно любите нас. Пойду пап Мишу найду.

— Господи, какой позо-ор! — мама умеет так трагически шептать, что я даже сама начинаю немножко верить, что чем-то опозорила семью. — Мало того, что сама, как проститутка, при живом муже пошла по рукам, так ещё и детей заставляет постороннего дядьку «папой» называть. Что мы соседям скажем, Стёпа?

— А что ты им скажешь? Они и сами всё прекрасно скажут, за нас. Что дочь всю жизнь за большими деньгами гналась, в город уехала, родителей бросила. Пользовалась двадцать лет семьёй, которая её там приютила, а как появился на горизонте вариант побогаче — в его койку и перепрыгнула, — да, папа у меня тоже любитель подхватить эстафетную палочку по отчитыванию меня. Ну да ладно, всё это было ожидаемо. Нельзя выйти замуж, не светанув перед родственниками жениха своими «светлыми» отношениями с родителями, слишком много вызовет вопросов. А моя семья — она вот такая. Я привыкла.

Только вот сама я теперь немного не «такая». Одного дракона я уже победила. И — о чудо! — оказалось, что на моей стороне есть поддержка. Детей, друзей, Миши. И я, кажется, больше никому не хочу позволять себя кусать.

— Говорите, что хотите. Можете, например, добавить, что первого мужа я себе по Фрейду выбрала. А второго — уже для души, благосостояния и женского здоровья.

— Кошмар, ты при отце такие вещи говоришь! Мы тебя не так воспитывали!

— Мне сорок два года, мам. Всем уже как-то, знаешь ли, плевать на то, как вы меня воспитывали. Я с вами четверть века не живу. И помощи от вас какой-то не припомню. Ни когда я в общаге на первом курсе год прожила на картошке из пакетика, потому что на дневном отделении учась, даже на нормальную еду заработать не могла. Вы мне в воспитательных целях бойкот объявили, помнишь? Ни когда Иринка с травмой родилась, и я с ней по больничкам год моталась, а двухлетний Игорёк с соседкой оставался, потому что при полном наборе бабушек, ни у кого желания не было с ним посидеть. Ни когда муж начал себя вести, как сволочь. Никто из вас не приехал, не помог, не поддержал. Не дал совет, как через это всё пройти и семью сохранить. Не заступился. Мы с детьми одни были. Поэтому прости, мам, с воспитанием меня ты не туда сунулась. И, знаешь, кто ещё кого позорит. Ты сейчас в доме Елены Павловны, которая, не будучи в курсе, какая у меня «любящая» семья, из уважения позвала вас на радостное событие. У неё, знаешь ли, внук женится. На хорошей женщине. По искренней любви.

— Это где ты это тут увидела «хорошую женщину»-то, а? Как женится, не успела после Славки твоего постелька остыть, так и разведётся! Спустись с небес на землю! Живут только с порядочными, знаешь ли! — маменька вроде онемела, поэтому в дело вступил папа. Не даёт ему покоя моя порядочность.

Но про «быстро разведётся» это сейчас больно было, да. Потому что правда. Через несколько месяцев так и будет. Вот вы тогда порадуетесь, конечно, что были правы. Но мне не жалко. Радуйтесь на здоровье.

— Ишь какая! Мы её, значит, позорим, да? Богатенького женишка отхватила — и теперь c роднёй знаться не надо? Любовь у них! Да где вы видели её, такую любовь?!

— А ты знаешь, пап, ты прав. Такую любовь я до этого и не видела никогда. Как-то вот не довелось.

— Ты мне не хами давай! А дальше что, ты подумала? С этим разведёшься, следующего папку детям найдешь? Вот так мать! Вот так пример!

— Моречко, ты с кем уже там разводиться собралась, родная? — шагает в комнату Миша, и у меня аж колени от облегчения подкашиваются. Слава Богу. Теперь можно на ручки и слабенькой девочкой побыть. — Сначала давай всё-таки поженимся, да? Степан Максимович, Алла Александровна, рады вас видеть. Позвольте представиться, Михаил Соколовский, жених Марии. Это моя бабушка, Елена Павловна, и мой сын — Алексей. Будем рады, если вы присоединитесь к нашему празднику. Ну а если нет, водитель прямо сейчас готов доставить вас обратно домой.

— А ты что ж себе, сынок, порядочную-то не нашёл, чтобы жениться? Мы уж думали, может, кривой какой или косой, а ты же вроде нормальный. И зачем тебе эта старая, прости… господи, с двумя прицепами?

Мда. Спасибо, пап. Миша зеленеет.

— С какой интересной семьёй мы роднимся, надо же, — раздаётся со стороны двери. Конечно, разве мог мой позор обойтись без Олечки. — Мария, я теперь совершенно не удивлена невоспитанности вашей дочери. Генетика — такая штука, от неё не уйти…

— Оля, молчала бы, тебе ген змеи тоже от матери передался, не убежать, — тихо, но веско говорит Елена Павловна. — Ну что ж, сваты. Я на вас посмотрела. Любопытство удовлетворила. Даю три секунды на то, чтобы решить: остаётесь и ведёте себя прилично или покидаете мой дом. Я боюсь, это последний мой праздник в этой жизни, поэтому имею право на небольшое самодурство. Не хочу видеть здесь лишних людей.

— Вот правильно говорят, деньги людей портят! — восклицает мама. — Где это видано! Гонят! Не успели мы приехать! Со свадьбы собственной дочери!

А вот и классическая матушкина биполярочка. Последние лет двадцать пять она никак не может определиться, дочь я ей или не дочь.

Дышу. Молчу. Не плачу. Кручу в руке пушистую кисточку для пудры. Сейчас этот цирк закончится и нужно будет продолжать готовиться к свадьбе.

— Я так понимаю, с выбором вы определились. Всего вам доброго, извините, что побеспокоили вас, — кивает бабушка. — Дети, Миша. Проводите, пожалуйста, посетителей наружу. Машина ждёт.

Остаёмся вдвоём.

— Ты как? Живая? — спрашивает баб Лена.

— Пссс! Пссс!!! — слышу из-за спины. Поворачиваюсь. Сыновья, как двое из ларца, торчат взъерошенными головами из какой-то коморки под лестницей. Шмыгаю к ним.

— Значит так. Место пленения мегеры — теплица в восточной части двора. Очень жаль, конечно, что помидорки впитают много негативной энергии, но в остальном мы всё подготовили, — докладывает Лёха.

— Подготовили что?! — не понимаю.

— В углу поставили ведро. Такое, знаешь, со стульчаком. От пописов в кустики наша гламурная тётушка точно сразу кони двинет. Питьевая вода есть. Еда — там же растёт. Огурчики какие-то проклёвываются, горошек. Я проверил. Видимо, ранние сорта. Тепло — сохраняется. Мадам будет в полной безопасности, даже если её там не найдут до утра.

— В этот угол участка никто не сунется, всё свадебное действо будет отгорожено особняком. Садовник будет проверять теплицу завтра в шесть утра. Стекла прочные, пластиковые, но тяжёлые предметы, которыми можно попытаться их разбить, мы на всякий случай убрали. Ставни и двери управляются цифровым алгоритмом, который я взломал. Камер нет. Дело за малым, — добавляет Игорь к речи моего сына.